На корточках ползали слухи, Судили, решали, шепча. И я от моей старухи Достаточно их получал.
Однажды, вернувшись с тяги, Я лег подремать на диван. Разносчик болотной влаги, Меня прознобил туман.
Трясло меня, как в лихорадке, Бросало то в холод, то в жар. И в этом проклятом припадке Четыре я дня пролежал.
Мой мельник с ума, знать, спятил. Поехал, Кого-то привез… Я видел лишь белое платье Да чей-то привздернутый нос.
Потом, когда стало легче, Когда прекратилась трясь, На пятые сутки под вечер Простуда моя улеглась.
Я встал. И лишь только пола Коснулся дрожащей ногой, Услышал я голос веселый: “А! Здравствуйте, мой дорогой!
Давненько я вас не видала… Теперь из ребяческих лет Я важная дама стала, А вы — знаменитый поэт
Ну, сядем. Прошла лихорадка? Какой вы теперь не такой! Я даже вздохнула украдкой, Коснувшись до вас рукой.
Да! Не вернуть, что было. Все годы бегут в водоем. Когда-то я очень любила Сидеть у калитки вдвоем
. Мы вместе мечтали о славе… И вы угодили в прицел, Меня же про это заставил Забыть молодой офицер…” *
Я слушал ее и невольно Оглядывал стройный лик. Хотелось сказать: “Довольно! Найдемте другой язык!”
Но почему-то, не знаю, Смущенно сказал невпопад: “Да… Да… Я сейчас вспоминаю… Садитесь… Я очень рад…
Я вам прочитаю немного Стихи Про кабацкую Русь… Отделано четко и строго. По чувству — цыганская грусть”.
“Сергей! Вы такой нехороший. Мне жалко, Обидно мне, Что пьяные ваши дебоши Известны по всей стране.
Скажите: Что с вами случилось?” “Не знаю”. “Кому же знать?” “Наверно, в осеннюю сырость Меня родила моя мать”.
“Шутник вы…” “Вы тоже, Анна”. “Кого-нибудь любите?” “Нет”. “Тогда еще более странно Губить себя с этих лет:
Пред вами такая дорога…” Сгущалась, туманилась даль. Не знаю, зачем я трогал Перчатки ее и шаль.
Луна хохотала, как клоун. И в сердце хоть прежнего нет, По-странному был я полон Наплывом шестнадцати лет.
Расстались мы с ней на рассвете С загадкой движений и глаз… Есть что-то прекрасное в лете, А с летом прекрасное в нас. *
Мой мельник… Ох, этот мельник! С ума меня сводит он. Устроил волынку, бездельник, И бегает, как почтальон.
Сегодня опять с запиской, Как будто бы кто-то влюблен: “Придите. Вы самый близкий. С любовью Оглоблин Прон”.
Иду. Прихожу в Криушу. Оглоблин стоит у ворот И спьяну в печенки и в душу Костит обнищалый народ.
“Эй, вы! Тараканье отродье! Все к Снегиной… Р-раз — и квас. Даешь, мол, твои угодья Без всякого выкупа с нас!”
И тут же, меня завидя, Снижая сварливую прыть, Сказал в неподдельной обиде: “Крестьян еще нужно варить”.
“Зачем ты позвал меня, Проша?” “Конечно, ни жать, ни косить. Сейчас я достану лошадь И к Снегиной… вместе… Просить…”
И вот запрягли нам клячу. В оглоблях мосластая шкеть — Таких отдают с придачей, Чтоб только самим не иметь.
Мы ехали мелким шагом, И путь нас смешил и злил: В подъемах по всем оврагам Телегу мы сами везли. Приехали. Дом с мезонином Немного присел на фасад. Волнующе пахнет жасмином Плетнёвый его палисад.
Слезаем. Подходим к террасе И, пыль отряхая с плеч, О чьем-то последнем часе Из горницы слышим речь:
“Рыдай не рыдай — не помога… Теперь он холодный труп… … Там кто-то стучит у порога. Припудрись… Пойду отопру…” Дебелая грустная дама Откинула добрый засов. И Прон мой ей брякнул прямо Про землю, Без всяких слов.
“Отдай!.. — Повторял он глухо. — Не ноги ж тебе целовать!” Как будто без мысли и слуха Она принимала слова. Потом в разговорную очередь Спросила меня Сквозь жуть: “А вы, вероятно, к дочери? Присядьте… Сейчас доложу…”
Теперь я отчетливо помню Тех дней роковое кольцо. Но было совсем не легко мне Увидеть ее лицо.
Я понял — Случилось горе, И молча хотел помочь. “Убили… Убили Борю… Оставьте. Уйдите прочь.
Вы — жалкий и низкий трусишка! Он умер… А вы вот здесь…” Нет, это уж было слишком. Не всякий рожден перенесть.
Как язвы, стыдясь оплеухи, Я Прону ответил так: “Сегодня они не в духе… Поедем-ка, Прон, в кабак…”