Посвящается светлой памяти С.А. Шемагонова
Александр БУРЗЯНЦЕВ
С некоторых пор я не без труда, но при-учил-таки себя — в поездках ли, в походах
— вести дневниковые записи. Как говорится, слава богу. Теперь, спустя много лет, беру дневник, и несколько строчек, записанных
— на вагонном ли столике, на коленях, сидя на пеньке или валеге, — исправно поднимают из подвала памяти цепочку, когда немых, а когда и озвученных картинок. Тогда я сажусь и пишу научные заметки. Или воспоминания. Не все полевые дневники сохранились. Один, большой и подробный, потерян на сплаве по Сакмаре, в день схода с маршрута у деревни Янтышево.
Известно, потерявши — плачем. Теперь содержимое утраченного блокнота мне кажется важным и интересным. Хорошо еще, вовремя спохватившись, потрудился восстановить по свежей памяти, набросать абрис событий в другом дневнике. И все равно мнится — что-то очень нужное для себя я все же упустил...
В двухдневном походе на Атыш, точно помню, я ничего не записывал: научных наблюдений было немного, а остальное, казалось, не забудется никогда. С тех пор прошло уже пятнадцать лет. Я не ошибся: все произошедшее тогда вспоминается часто, иногда с мелкими подробностями. А то и высветится с новой стороны...
В конце марта 1989 года ранним морозным утром мы втроем собрались на Уфимском железнодорожном вокзале и на Ин-зерской электричке отправились на восток. Если по правде и совести — искать приключений. Мы — это Святослав Андреевич, Леша Котов и я.
Леша в моей жизни появился строчкой в столбце фамилий студентов в индивидуальном журнале преподавателя биологии лесных птиц и зверей. Таковым я был до выхода на заслуженный (надеюсь) отдых. Ту строчку в журнале я просто не мог не заметить: с начала занятий прошло уже около месяца, а против строчки с записью «Котов Л.П.» выстроился заборчик из значков «Н»...
Стоит сказать об отношениях между студентами и преподавателем. Они бывают разными, эти отношения. Был случай, когда я — член комиссии по какому-то контролю — вместе с проректором зашел на занятие к молодому коллеге. Торопливо вскочив со стула и переменившись в лице, наш проверяемый по-армейски громко и резко скомандовал: «Встать!» Испуганные студенты вскочили с мест, стуча сиденьями. Наш общий начальник, интеллигентный и деликатный человек, посмотрел на меня извинительно, не скрывая недоумения, а юниор от педагогики, довольный своей ловкостью, кажется, ничего и не заметил.
Нет слов, командовать учениками вольнолюбивого студенческого возраста с помощью приказов удобнее и проще. Многие преподаватели так с ними, «сачками», и управляются. Только мне такое удобство не по душе. До конца жизни, наверное, останусь студентом биофака Уральского ГУ, когда жил пять нехудших своих лет в стране «Ур-гундия», и мне хочется от ребят не подчинения, а доверия, иногда (уж извините меня) — дружбы. К моей радости, с второкурсниками лесфака почти так всегда и получалось.
На мой вопрос о причине пропусков Котова староста объяснил, что Леша по разрешению ректора в командировке, где-то в Казахстане, вместе с бойцами известного студ-отряда «Айболит» лечит скот магнитными зондами. Добавил: «Скоро приедет. Кстати, он давно мечтает с Вами познакомиться»... Со мной мечтают познакомиться! Тут и воз-нестись-возгордиться бы можно. Только я-то уж знаю, что моя персона тут ни при чем. Мечтает — значит ему предмет моей науки — птицы со зверями — по душе.
Такие мечтатели бывают на каждом курсе, но их не так уж много. Чаще из самых медвежьих углов, сами охотники. Кое-кто из них и ко глухарю на току подбирался, и лисичку спроворил закапканить, а то и с самим хозяином тайги очно познакомился...
На этот раз, правда, вышло иначе. На мою науку Леша запал всерьез и давно, как оказалось, с детства. Удивительно было, что парень оказался не из лесов дремучих, а самый что ни на есть городской, столичный, из Уфы. Попрощавшись с облегченными от проволоки, гвоздей и другого металла казахскими буренками, он вернулся домой и легко догнал однокурсников, отработав все пропуски.
Немало у меня было таких студентов — увлеченных, старательных и вдумчивых. Но такого яркого интереса к лесным зверям и птицам, как у Леши, пожалуй, все же не было. Приятно греясь от его пыла, я временами думал: «Тебе бы, голубчик, поступить учиться на охотоведа в сельхоз города Кирова или же Иркутска. Там бы ты за пять лет узнал все, что хочешь, до мелочей... А что у меня? Я учу не будущих егерей и охотинспекторов, а инженеров лесного хозяйства. Курс маленький, часов мне дают намного меньше, чем по какому-нибудь обществоведению. Моя забота — заложить элементарное: кто такие «бубо бубо» или «пика пика»?...Есть две пищухи, одна — зверек, другая — птичка... Барсук, вопреки мнению многих — не грызун, а хищник... Почему в охотничьих хозяйствах надо срочно отстреливать самых здоровенных секачей? Моя забота, чтобы это знали все, даже твои однокурсницы. Хотя по всему видать — не всем из них моя грамота понадобится». Но объяснять Леше ничего не пришлось, он сам все понял и вел себя, чтобы не слишком отвлекать меня от забот насущных, преподавательских...
Как раз в это время после нескольких вылазок — в одиночку и экспедиционных со случайными спутниками — я, наконец, определился в своих научных интересах и решил заняться уточнением границ ареалов глухаря и рябчика на юге Башкирии, по хребтам Шайтан-тау и Ирендык. Распространение этих птиц в сороковые годы описал известный ученый С.В. Кириков, но к нашим дням, как мне не раз удавалось заметить, бывая на сплавах по Белой и Сакмаре, оно значительно переменилось.
Работы было на несколько лет, и мне потребовался надежный и — лучше бы — постоянный, понимающий дело помощник. Со временем я понял, что Леша вполне годится на эту роль — крепко сложенный, сообразительный, твердо знающий азбуку туриста... Хотя для серьезных испытаний в поле — а полевое для биолога — то, что не камерное: лес, горы, и все, что за стенами лаборатории — этого еще, конечно, недостаточно.
Походный опыт мы наживали дуэтом, методом проб и ошибок: навыками полевика до этого и я был отнюдь не перегружен. Впереди нас ждало столько неудач и ошибок, хотя прошло время, и они забылись, растаяли, потеряли свою прежнюю, льдисто-колючую обидность.
* * *
На Атыш нас заманил Леша. Он там уже бывал, и не раз. Рассказывает — места красивейшие, зимой малолюдные. На Ле-мезе, что протекает близ водопада, встречается небольшая птичка — оляпка. Леша знает, что я к ней очень неравнодушен, она — предмет моей привязанности и слабости. И научной, и человеческой... Леша приглашал меня в эти края не раз, но все как-то не получалось. Думаю: «Не припозднились ли мы? Пройдем ли на лыжах?» Но вроде весна не торопится, даже в городе еще снегу навалом.
Отправляемся, когда за окном электрички еще темень. Где-то ближе к Карла-ману начало светлеть. Из мути утренних сумерек выплыли высокие тополя лесопосадок по бокам дороги. В вагоне свободно. С нами едут несколько жизнерадостных мужичков пенсионного возраста, по оснастке видно — рыбачить. Пьют чай из термосов, потом с азартом сражаются в карты. Я замечаю, как один из них крутит головой, ловя громкие слова и смех своих спутников. Глухота или прощание с бинауральностью — с некоторых пор это и моя проблема, из-за которой на глухариный ток я, увы, не ходок...
Мы, все трое, дома не успели позавтракать. Решаем подкрепиться — впереди нелегкий переход. Развязываем рюкзаки, достаем что бог послал.
Наша троица — три поколения, три неравные ступеньки возраста — я посере-динке, до Леши — минус 26, а в сторону Святослава Андреевича — плюс 12, собрались мы в таком составе впервой. Леша и Святослав Андреевич увиделись сегодня на вокзале, стаж моего знакомства с нашим аксакалом тоже небольшой — два-три месяца.
Со Святославом Андреевичем нас свела фотография. Для него она — пожизненное увлечение, я к его «Прекрасной даме» обращен больше разумом, чем сердцем. Она мне — помощница в работе.
* * *
Кроме биологии птиц и зверей, а точнее задолго до нее, мне приходится преподавать студентам и другие дисциплины. Главная из них — зоология, она — моя родная специальность, та, что записана в дипломе УрГУ.
— Ах, зоология! — умиляются всякие любители природы, — ведь это необъятный мир обворожительных бабочек, жучков, рыбок, ящерок, птичек, зверушек, умненьких, премудреньких муравьишек, пчелок, осьми-ножков, попугайчиков, дельфинчиков!
— Б-р-р, зоология! — фыркают гуманитарии, физики и технари. Они, накачивая эрудицию, заглядывают в мою науку и находят в ней россыпь микроскопических и вездесущих, на пакости гораздых, протозоев, скользких и вонючих губок, омерзительных аскарид и цепней, дорогих пиявочек Дуре-мара, жаб и змей, которым и по науке имя — гады...
— Зоология — моя синяя птица! — говаривала с любовью Анна Михайловна, моя кратковременная сотрудница по кафедре в пединституте, без конца благодаря случай, позволивший ей на склоне лет изменить мелочно-скучной морфологии, которая вывела ее когда-то в кандидаты и доценты.
Синюю птицу мы с восторженной перебежчицей делили пополам. Вторая, или задняя, если хотите, половина — та, что называется зоологией позвоночных — была моей. В сельхозе синяя птица — вся, целиком в моих руках, только сильно усеченная, худенькая, все животные в одной кучке — и с позвонками, и без...
Со временем я нашел неплохой выход — придумал, как заставить вчерашних школяров не путать клещей с насекомыми, не заталкивать косатку между акулой и ла-тимерией. Ведь главные отличия типов и классов животных у них внутри, в анатомии, и их проще побольше показывать — и так и этак — чем растекаться словесно... В общем, я догадался призвать на помощь фотографию, не раз выручавшую меня во времена аспирантские, и стал ходить на лекции (и, главное, уходить с них) с чувством победителя.
Вместо вороха таблиц у меня в руках небольшая коробочка со слайдами и указка. Правда, указка необычная, почти трехметровая, похожая на удилище.
— Здравствуйте, садитесь. Сегодня мы изучаем...
Нажимаю на кнопку пульта и — на просторном экране, у кончика удилища, которым подсекают, возникает со всеми при-бамбасами огромная букашка, о которой рассказываю сегодня... щелчок — и высвечивается схема устройства головы... появляются грудь, брюшко, разрез продольный, сечение поперечное... под конец лекции выбегает и показывает себя вся усатая бу-кашкина родня... Времени мне хватает на все, в том числе и на то, чтобы расписать-разукрасить прелести и хитроумность моих подопечных животинок.
Лекции теперь я читаю в лучшей аудитории учебного корпуса, оборудованной проекторами, экраном, шторами затемнения. Конкурентов на эту роскошь у меня немного: проректор (но не тот, с которым я накоротке, а другой) изредка демонстрирует свои моторы и двигатели, да еще два-три преподавателя показывают слайды фабричного изготовления.
У меня же наглядность почти вся своя, самодельная. Несложной оптикой насадочных колец я уже владел до того, технику контактной печати позитивов освоил, и пошло-поехало, если нужно — слайды десятками, как на сковородке пончики, стряпаю... Между институтскими профессионалами от фотографии я становлюсь своим... хотя чем дальше, тем у меня нужды в их помощи и советах — все меньше. В красном полумраке фотолаборатории или в светлой каморке рядом с ней сидят то один, а то и двое, по понятным причинам всегда изнутри запершись, еле достучишься. Состав — очень переменный, то ли текучий, то ли летучий. Только познакомлюсь, попривыкну, глядь — уже другие личности.
А жизнь в те годы все чаще чудит, подкидывая непонятное, неожиданное. Однажды она удивляет не только меня, но и весь институтский персонал — и профессорско-преподавательский до седоволосого ветерана, и вспомогательный до скромного препаратора из вчерашних студентов... в фотолаборатории появился новый хозяин, да такой, какого и нафантазировать себе было невозможно, а, может, и крамольно.
...В годах, но не старый, крепкий... человек солидный... «что и говорить, из республиканской номенклатуры... недавно еще был первым секретарем райкома», — без понуканий, но все же, как бы одалживая, выдает мне о нем один из моих коллег, любитель и мастер изобразить осведомленность.
Новость эта меня не только озадачила, но и прямо на досаду повела. Надумал составить новое пособие для лабораторных занятий и для него переснять побольше анатомических схем из новейших, дефицитных учебников, и вот тебе на!.. Не спроста ведь это — с высокого места в светлом кабинете да на затертую табуретку в красную полутемень? Штрафник какой-нибудь? Наверняка, накопил яду — на весь белый свет хватит... Небось, ни с какого боку и не подступишься?.. Уж лучше бы те, прежние: с ними проще — булькнет в пузырьке принесенный мной катализатор понимания и — айда, печатай, проявляй, закрепляй, наводи глянец, ничего не жалко... вот тебе и ключ от лаборатории, работай себе без нас... или за нас?... это для меня и не в тягость, да и привычней. С месяц я обхожу фотолабораторию стороной, правда, слухов об ее новом хозяине не чураюсь. Говорят: «Вот это настоящий мастер!» Да, точно. Сам вижу по новым стендам и по снимкам в «Колосе» (так зовут нашу институтскую газетку).
Последний толчок, скинувший меня с кочки сомнения и отчуждения, на которую я твердо и привычно забрался обеими ногами — разговоры студентов. Несколько ребят из группы, которую я курирую, записались в фотокружок. В отличие от прошлых лет, он существует не только на бумаге, а по всем видимым признакам действительно работает! Кружковцы от своего руководителя в восторге! С первого знакомства со Святославом Андреевичем, которое случилось вскоре, я понял, что нашел то, что давно и безуспешно искал, на что уже и надеж-
1 Прясло — звено изгороди, колено забора, заплота, в длину жерди (2 1/2 саженей), в длину заборной доски, от кола до кола, от столба до столба; иногда и самая жердь (словарь Даля).
ду признаться, потерял. Мы оказались не только нужными, но и интересными друг для друга, несмотря на мою необщительность, из-за которой я слыл между коллегами, по щадящей мерке, странным, несмотря на разницу в возрасте... невзирая на несовпадение в идеологии. Святослав Андреевич оставался коммунистом, а я к тому времени уже выносил в себе заложенную генетически, укрепившуюся в студенчестве и уже не замаскированную больше, недавно еще греховную аполитичность.
Фотография была лишь поводом для первого взаимного притяжения. Далее между нами нашлось много общего. Оказалось, мы оба в душе — вечные студенты. Вести кружок, почти на равных общаться с ребятами для Святослава Андреевича — удовольствие. Руля районом, он урывками охотился, сплавлялся по Белой. Мои рассказы о походах и охотах с Лешей вызывают у него зависть и желание к нам присоединиться. Свои фотографические проблемы теперь я решаю быстро и просто, с большим приростом качества, и катализатор понимания тут вовсе ни при чем. Он первый раз булькает между нами как раз в вагоне Инзерской электрички...
* * *
Место от Архангельского до Белорецка и далее — до восточной кромки Урала — из самых живописных в Башкирии. Я долго с ним не был знаком, так как всегда ездил Сибай-ским поездом, который в оба конца проходит здесь затемно. Проснешься среди ночи — бормочут без конца что-то однообразно назойливое колеса, прогремит суставами состава очередной поворот, в скупом притушенном свете за окном вагона мелькнут крутые бока скалистых прижимов на обочине, возникнут и проплывут прочь стенки тоннелей... По пути на Атыш я первый раз увидел, как, появившись вдалеке, позолоченные утренним солнцем лес и горы, постепенно теряя цвет восхода и надвигаясь с обеих сторон, загоняют поезд в узкую речную долину.
Дорога дальше идет по левому берегу Ин-зера. Река то выбегает вплотную к насыпи, то виляет в сторону, скрываясь за крутояром или частой завесой, сплетенной из тальника, ольхи, вяза, мелкого осинника, черемухи, калины. Над переплетенным кустарником вознеслись и повесили корявые стволы огромные полуживые, измученные суровой родиной, осокори.
Наши попутчики по вагону, громко пого-монив, решают ехать куда-то дальше, вверх по реке. Со всего поезда мы выходим одни. Торопливо спрыгиваем с высокой подножки на ворчливо буркнувший промасленный гравий.
Привет, родимая сторонка! Сколько ни странствуй, не счесть у тебя таких остановок у какого-то столба (наш — с номером 71). в чистом поле или в степи, под горой, среди тайги или болота... ни перрона, ни площадки, ни вывески, ни будки или завалящего навеса... мы к этому не только привычны, но и находим здесь особую прелесть, а будь иначе, любили ли мы тебя так, жалели ли?
Просвет в речной уреме, в который видна белая пелена, пригревшая и усыпившая резвую речку, зовет к себе рыбаков и туристов... это они, что с путейскими да деповскими заслугами, наверное, уговорили железнодорожное начальство останавливать поезд у нашего столба.
А денек только начинается. И какой денек! Солнце, похоже, берется, наконец, за свои прямые весенние обязанности и заметно сгоняет утренний морозец на убыль. Не ветерок, а слабое дуновение, будто свежее, легкое дыхание тянет по долине.
Ход вниз по руслу легок, лыжи скользят почти без усилий — ноги засиделись, соскучились по нагрузке — потому мы идем ухо в ухо, весело беседуя и наслаждаясь великолепной панорамой речной долины в обрамлении высоких лесистых гор. Святослав Андреевич уже погружается в свою любимую работу фотопейзажиста, уже ведет пристрелку.. пока лишь глазами...
Неписаное правило охотников и туристов: хозяином маршруту и времени должен быть местный или бывалый, и потому наш проводник и распорядитель в этом походе — Леша. Что-то показывает, что-то объясняет на словах...
Останавливаемся у теплинки-промоины во льду по правому берегу. Здесь в речку вливается живой хрусталь шустрого ручейка. Родничок, что его породил, тут же на виду—ямка между плитами, под корнями ольхи. Леша на правах хозяина достает кружку и угощает нас новорожденной студеной влагой. Святослав Андреевич делает первые снимки.
Еще немного, и мы выходим к поляне, которую Леша показал из окна электрички при подъезде. Это небольшая, неровная проплешина в темной с проседью шубе чернолесья на том же правом берегу. Уму непостижимо, где тут когда-то стоял завод? И где ютился рабочий люд?
На мой аршин, родом из зилаирского привольного края, это и не поляна вовсе, а кучка соткнутых вместе, пододвинутых к реке крутобоких взлобков между провалами карста. Лес и кустарник подступились к проплешинке с трех сторон, а с десяток деревьев уже давно захватили себе места во впадинах и на крутосклонах. В разных концах поляны видны остожья последнего лета, тут давно бы все заросло, если бы не косить...
Ладно, Французская поляна — так поляна... тут уж нечего переиначивать... тем, кто назвал так это место было виднее. Должно быть раньше и чистого пространства здесь было немного больше, да и лес в округе стоял сплошняком, потому и считались полянами даже и такие небольшие прогалы.
Чем ближе к лесу, тем склон круче, а в целом она, поляна, повернута к полуденному солнцу. Пока утреннее светило бьет под углом, а где и по касательной, но все же его тепло хорошо ощутимо.
Нам дорога — к лесу. Поднимаемся елочкой, а под конец — и лестницей. Святослав Андреевич держится молодцом. Все же я предлагаю ему часть груза переложить в наши с Лешей рюкзаки. Ну... ни в какую... Не соглашается.
Идем мы уже не цепочкой, как раньше по руслу, а по-волчьи, след в след. Леша, при сегодняшней роли и по запасам выносливости — первый, я за ним...
В чернолесье поляна впадает примерно на полгоры, нешироким белым языком, конец которого скрывается за скалистой кручей. Сама скала сложена из светлого, прихотливо расслоенного плитняка, красиво украшена зелеными подушками мельчайшего мха, рыжеватыми салфетками лишайника. Снега на круче осталось немного, лежит кое-где комьями и тает у нас на глазах, истекая каплями, а где и струйками. За скалой подъем продолжается, но становится отложе, пробираясь по краю заросшего кустарником и мелколесьем глубокого оврага.
Леша, дождавшись нас, показывает в узком проходе между двух отвесных скал — метров семь, не больше — остатки изгороди и ворот. Я замечаю — по краям не столбики стоят, а живые деревца. Здесь когда-то была околица заводского поселка, за которой выпасали скотину, да и в наши дни, похоже, пряс-ло1 время от времени подновляют — спасают траву на поляне от потравы и вытаптывания.
Леша уходит вперед, чтобы до нашего прихода развести костер и приготовить обед в ручейке на спуске к Лемезе, а мы неспешно продолжаем идти по его следу. Летом здесь, наверное, видна дорожка, а может быть всего лишь малая тропка: местами деревца почти смыкаются, и мы, проходя, наклоняемся или приподнимаем нависающие ветки. В местах затененных снег искрится мелким морозным блеском, несмотря на то, что подъем продолжается, идем мы все так же легко. Там же, где на снегу лежат солнечные коврики, лыжи начинает все заметнее прихватывать, придерживать... Вон оно что! На матово-белом фоне появились блестящие слюдяные «блюдечки», под ними капельками — талая вода! Мы все же явно припозднились!
На спинке перевала, где лыжня идет по прямой и довольно широкой просеке, ход становится очень тяжелым. Я оглядываюсь назад и не вижу за собой Святослава Андреевича... Он появляется минуты через три, взмокший и запыхавшийся. На каком-то ко-согорчике лыжи у него прихватило так, что он, не рассчитав усилий, упал и не сразу, побарахтавшись изрядно, выбрался из снега. «Завалился, как кабан!» — смеясь, говорит он. Рассказывает, как у себя в районе, будучи на охоте, видел и на всю жизнь запомнил, как рухнул в рыхлый снег после выстрела огромный — с платяной шкаф — секач.
Отдыхаем... Чистим лыжи... Я-то знаю, что толку от этого нет, но что делать? Надо бы их смазать. Но мази у нас нет. Ее должен был взять Леша...
Без лыж идти невозможно и потому, тяжело волоча свои снегоступы с пластами приставшего снега, мы продолжаем двигаться дальше...
К счастью, школа наших прежних ошибок приносит добрые плоды. Леша, начав спотыкаться при каждом шаге, догадался вернуться к нам... Но мази нет и у него! Оставил, поторопившись при сборах, дома!.. Взамен мази он достает из кармана куртки (рюкзак догадался оставить на месте разворота) и дает нам... свечу.
Да, это — наше спасение: натертые парафином, продраенные лоскутом толстой бересты, лыжи идут намного легче! К тому же наш путь вскоре пошел под уклон к Лемезе, и хорошо, что нас не несет так, как утром: не миновать бы одному из нас, а то и обоим (Леша не в счет) — с разгону улететь в овражный липняк, под откос...
К месту обеда, намеченному нашим лидером, мы приваливаем практически враз. Пока я осматриваю и подлаживаю лыжные крепления, Леша сноровисто сочиняет костерок и готовит чай. Святослав Андреевич, передохнув, ходит кругами около нас, творя кадры и ракурсы: с другой натурой, здесь, где мы устроились, в зажатом месте (так бы его назвал мой спутник по охотам и экспедициям — художник Дворник), не богато.
Слов нет, чай на воле, у костра не сравним с тем, что заварен на городской кухне, на воде из-под крана... А ведь чаепитие — в сущности, просто водопой или пиноцитоз, примитивное отправление животной физиологии, которое имеет место у братьев наших меньших, даже на одноклеточном уровне...
А во что превращает его наш разумный брат? И я не о китайцах и японцах, которые поднимают это за пределы поднебесные. Нет, наш брат турист от этого способен вознестись в нирвану. Высушенные крупинки Индии и Шри-Ланки обнаруживают поразительное сродство с водой из наших студеных родников и ручейков... крупинки стран полуденных жадно пьют нашу мягкую воду, купаясь, блаженно расправляясь, отдают ей нездешний, манящий аромат, насыщают покоем и уютом...
Несколько кружек крепкого, бодрящего напитка (чай получился настолько хорош, что, опасаясь перегрузки, под конец приходится резко тормознуть) — приводят нас в полный порядок, ничем не хуже того, в котором мы начинали поход.
Леша, оценив наше состояние и способности, поднимает нас и призывает продолжить физические подвиги: до конца маршрута еще топать и топать... Правда, Лемеза от места нашего привала оказалась недалека, и уже скоро правый берег ее вырос впереди на горизонте неровной лесистой и гористой стеной.
Лемеза и Инзер похожи, как брат и сестра, и это понятно: реки здесь разделяет пройденный нами перевал, что по уральским и российским меркам — пустяк. Текут они в одну сторону и, хотя вскоре отталкиваются друг от друга и далеко расходятся, словно не поладивши, все же, в конце концов, сливаются в одно русло, поочередно впадая в Сим.
Даже зимой было нетрудно представить, насколько Лемеза быстрее и вертлявее своего брата. Я думаю, это оттого, что наш двуногий брат с топором, пилой да длинным лесосплавным багром до нее реже добирался. Уже с самого начала на реке стали часто попадаться полыньи и промоины. Это главное, что нужно для зимней жизни оляпки. Да, здесь она должна быть... Как говорится, должна, да не обязана. Внимательно осматриваем речку за каждым поворотом — нет-нет, да и опять нет. Находим пташку только километрах в пяти, не меньше, вверх по руслу, ближе к вечеру.
Подготовил Айдар Хусаинов