Кирилл АНКУДИНОВ, г. Майкоп
Анкудинов. Внутри после. Особенности современного литературного процесса. — «Октябрь», 1998, № 4. С. 175.
В 2002-м году мы могли бы отпраздновать юбилей — двухсотлетие российского «толстого литературного журнала». До того литературные журналы у нас были, но формат «толстяка» внедрил Николай Михайлович Карамзин, креатор новаторского проекта — журнала «Вестник Европы» (в европейской журналистике данный формат возник ранее).
Как это привычно и знакомо: базовый блок прозы, прослоенный поэтическими подборками, затем — очерки, публицистика, «политика», потом — научные статьи и архивные публикации, далее — литературная критика, а завершается журнальная книжка «смесью», «юмором» и библиографией. Но если бы мы заглянули в российские журналы XVIII века, нас бы удивили «докарамзинские» форматы журналистики — ну очень необычные. Журналы с цирковыми названиями («Невинное удовольствие», «Ни то, ни се», «Покоящийся трудолюбец», «Иртыш, впадающий в Иппокрену») и с длиннейшими названиями, журналы-собрания авторских сочинений во всех жанрах («Трудолюбивая пчела» А. Сумарокова), журналы-политакции («Трутень» и «Живописец» Н. Новикова), «бюллетени масонства» («Беседующий гражданин») и даже журналы-романы («Почта духов» И. Крылова) — это воистину удивительный мир, подобный цивилизации динозавров. Он уже не повторится: как всегда, победил самый разумный, простой и экономичный вариант — «толстый литературный журнал», или, если по-свойски, «толстяк».
За два столетия «толстяк» пережил многое: эксперименты 20-х-30-х гг. XIX века, «маложурналье» 40-х гг. XIX века (тогда создавать новые журналы было запрещено), штормы «первого шестидесятничества», тихий упадок в конце XIX столетия, феерию «серебряного века», разброд НЭПа и «сталинскую структуризацию», вихри «второго шестидесятничества», золотую осень времен «брежне-визма» и всесокрушающую «перестроечную» бурю. Сейчас «толстяк» не в лучшей форме и вернулся к тому, с чего начинал: нынешний тираж «Нового мира» — три тысячи экземпляров (в карамзинскую эпоху это было б успехом), а тираж журнала «Литературная Адыгея» — шестьсот экземпляров (это «неуспех» даже для ка-рамзинского времени).
Недавно, в начале июня 2015г., редакторы «толстых литературных журналов» собирались в Екатеринбурге на совместное обсуждение корпоративных проблем. Им было что обсудить.
«Толстяк» ныне в сильнейшем кризисе. Каковы причины кризиса? Объективное устаревание формата, последствия перехода на сетевые носители информации, экспансия со стороны «тонкого иллюстрированного журнала», засилье «массово-жанровой литературы»?
Ни то, ни другое, ни третье, ни четвертое.
Лучшего формата подачи литературных текстов, нежели «толстый литературный журнал», пока еще не придумано (если у вас есть альтернативные предложения, поделитесь ими). Переход на электронно-сетевую подачу информации почти не повлиял на форматную структуру журналистики (показателен феномен «сетевых газет», не дублирующихся «на бумаге»). «Тонкий иллюстрированный журнал» почти не предназначен для публикации литературных текстов (у него иные функции); а «жанровую литературу», напротив, вполне возможно печатать в «толстых журналах».
Можно предположить, что кризис «толстяка» вызван потерей интереса широкой публики к современной литературе как таковой. Однако потери нет: свидетельство тому — огромный успех сайтов «Проза. Ру» и «Стихи. Ру». Люди хотят писать литературу и хотят читать написанное.
Дело в другом.
«Толстый литературный журнал» — это некоторое системное устройство. Всякое устройство можно использовать по назначению или не по назначению. Устройство, используемое не по назначению, сначала портится, а затем ломается. В том нет его изъяна, недоработки.
Формат «толстого литературного журнала» сейчас используется преимущественно не по назначению — вот причина литжурнального кризиса.
Ведь этот формат предполагает условие присутствия общей социально-идеологической или эстетической программы (точнее — не «или», а «и» — социальноидеологической и одновременно эстетической программы: «политика» и «эстетика» нераздельны всегда). «Современник» Пушкина и «Современник» Николая Некрасова, «Весы» Брюсова, «Новый мир» Твардовского — все это феномены программного свойства.
Мы же живем в мире, где нет ни «новых эстетик», ни «новых идеологий». Общеглобальный постмодернистский «конец стиля» совместился для нас с частнороссийским «концом политики». Ввиду невозможности «идейных двигателей» у нас действуют иные, более простые и старые предпосылки-силы. Назову их «иерархическими соображениями». По иерархическому уставу важно не то, что сказано, а то, кто сказал это, и как сие соотносится с сиюминутной «повесткой игры». Иерархическое сознание интересуют не идеи и даже не «персоны, высказывающие идеи», а статусы персон.
Теперь посмотрим, как это влияет на жизнь «толстых литературных журналов».
«Толстяк» непременно должен открываться «большой прозой». Долгое время было так, что «большой прозой» мог явить себя безвестный дебютант, к примеру, мальчишка Достоевский с его «Бедными людьми». А по «иерархической логике» «большая журнальная проза» — привилегия «больших людей литературы», то есть писателей, прославивших себя. Однако почти все «весомые литературные капиталы» современных российских писателей были наработаны тридцать лет назад, а то и сорок-пятьдесят лет назад. «Большие люди литературы» нынче пребывают в солидном возрасте; им тяжело заниматься «собственно писательской работой», и они выдают на-гора байки и анекдоты. Представители молодых поколений подражают мэтрам; в итоге первая половина журнальных номеров выглядит весьма легковесно. В основу, в фасад журнала выносится то, что по правилам XIX века (да и по правилам ХХ века тоже) шло в самый конец, в раздел «смесь».
Со второй половиной номеров происходит противоположное: появление текста в «отделе публицистики» или в «отделе критики» для профессионала науки, для аспиранта или преподавателя — научная публикация (пускай — почти всегда — не ВАКовская; но все ж она пополняет списки публикаций и РИНЦы). Социологи и политологи, экономисты и правоведы, историки литературы и историки всего прочего несут статьи в «толстые литературные журналы». Несчастный «толстяк» превращается в нежизнеспособного уродца с огромной очкастой головой на тонких подламывающихся ножках: в конце журнала штудии, которые по зубам лишь узким специалистам, а в начале журнала — уважаемые литмэт-ры рассказывают, как они гуляли и острили в ЦДЛ. Водевиль перетекает в заумный симпозиум; обед начинается кремовым тортом, а завершается жирным жареным мясом. Еще нюанс: научные тексты сподручнее писать о классиках, нежели о современниках; оттого толстожурнальные «отделы критики» фактически отмирают, упраздняются, перерождаясь в «отделы литературоведения» (плюс отчасти — в лабазы положительных отзывов).
Байками пробавляются авторы, тяготеющие к юмору; большинство предпочитает серьезность тона — но, опять-таки, без «собственно писательской работы». Это порождает засилье «нон-фикшна» — мемуаров, «очерков прошедшего» и прочих воспоминаний. Я накликал его, сказав семнадцать лет назад: «;...интересно сейчас то, что в советское время казалось обыденностью и рутиной, — детали, воспоминания, описания... Все то, к чему все притерпелись. Все предметное, все конкретное и все человеческое»1. Слишком много «человеческого»! У каждого из нас есть груз пережитого, коим хочется поделиться. Но приятно ли читать нескончаемые по-акынски дотошные описания «утраченного времени»? Для «воспомина-тельного жанра» необходимы некоторые способности — хотя б навык отделения существенных вещей от малоинтересного «фона». Там же, где «нон-фикшн» сменяется «фикшном», множатся «бытовые зарисовки», отличающиеся от «воспо-минательного акынства» только неличной подачей «невыдуманного» (вместо «я помню, как дядя Миша сказал тете Даше» — «однажды Михаил Иванович сказал Дарье») или бредовые авторефлексии под вывеской «модернизма». Складывается впечатление, что писатели разучились фантазировать, выдумывать персонажей и сюжеты. Возможно, они отдали вымысел на откуп «жанровой литературе»; там его немало, но и вымысел жан-ровиков — малооригинальный, однообразный, тупо скользящий по накатанным рельсам мифо-конструкций. Современный писатель может говорить либо о том, к чему лично причастен, либо «о вампирах и людях-пауках» — но он бессилен подарить нам «Наташу Ростову» или «братьев Карамазовых». Дополню: к счастью, пока еще — не всякий писатель, но тот писатель, которого публикуют в «толстых литературных журналах» — безусловно. И это — следствие «общего упадка личностного начала», ведь богатая и нетривиальная фантазия — признак высокоразвитого «Я».
Часто нынешние «толстые литературные журналы» превращаются в «артефакты без адресата». Вот пример: в свежем номере престижного московского журнала сначала печатают бесхитростные воспоминания автора Икс (про советскую коммуналку и про родных бабушек-деду-шек), затем — двадцатипятистраничный поток разорванного сознания автора Игрек, как будто бы взятый из пособия по психиатрии, а потом — тщательную стилизацию под средневековые маргиналии автора Зет. Я могу вообразить и благодарных читателей Икса, и поклонников Игрека, и ценителей Зета, но я не могу представить себе человека, которому придутся по душе все три текста, его нет в природе. На кого ж тогда рассчитан журнальный номер? Ни на кого. Это — «литературная периодика вообще» и, стало быть, это — брак и муляж. Подобно тому, как не может быть «одежды вообще», «одежды для всякого», не может быть и «литературы для всякого». Пушкин, Николай Некрасов, Брюсов, Твардовский не адресовали публикации собственных журналов «читателям вообще» и «кому угодно», они взращивали «своего читателя». Не опасаясь при этом задеть «не своих».
Формат «толстого литературного журнала» — прекрасное, живое и перспективное явление. Но он не приспособлен к безликой внепрограммности. Литературный журнал обязан иметь собственную программу, притом, желательно, смелую программу. Он должен быть приютом бесстрашных единомышленников, прозревающих в «настоящем пути будущего» и указывающих эти пути.
А «периодика вообще» обречена потерять последних подписчиков покупателей и кануть в Лету. Иначе не бывает.