Мухи мои друзья – так мог бы сказать я, если бы… Если бы был сладок. Если бы был мертв. Мухам нравится сладость. Нравится мертвечина. Помню, когда-то в детстве я приезжал к далеким родственникам – к старушке-вдове, обитающей в огромном длинном доме. Когда я зашел в дом, я впервые ощутил этот запах. Сладковатый привкус, который не забыть. Он заполонил мой мозг. Он благоухал во всей квартире. Такой плотно-телесный, с душком, сладковато-приторный аромат.
Так как я был еще маленький и никому не был интересен за обеденной беседой, я покинул торжественный зал и отправился путешествовать. Меня заинтересовал слабо освещенный коридор под аркой. Это был долгий тоннель. Повсюду увешанный картинами. Запах снова стал усиливаться. Сначала я думал, может, это с кухни – сласти старушечьи, варенья-пирожки. Нет… Запах исходил не со стороны кухни. Он просто был. Существовал и слился с воздухом в этом доме. Картины-миниатюры словно отзывались на запах: они были такими же подслащенными. Они были уютными, исконно домашними. Натюрморты, цветы, чайнички с самоварчиками, портреты пухлощеких женщин и младенцев, краснощеких молодцев во фраке.
Я заметил, что в фоновом режиме в этом доме непрерывно звучит мелодия. Жужжит, зудит… Звенят мухи летящие. Мухи садятся на плюшки, на картины, на мой палец, на писаные маслом губы розоволицей женщины.
Когда я был еще мельче – я любил мух кормить. Я ссыпал песчинки сахара и наблюдал, как они лапками перебирают угощение. Странно, даже одна песчинка не пропадала во время мушиного обеда, а вот на моей коже «трапеза» отражалась явно… Муха укусила меня, образовался и вспух красный след.
Мы едим животных крупных, а нас поедают мелкие – мухи. Мухи делятся на комнатных и некомнатных – навозных, уличных, экзотических. Здесь летали определенно комнатные, они любят сахар, а в конце августа – сахарную кровь. Они садились на рисованные бублики, кусочки рафинада, на нос румяный картинного персонажа. На кисти моих рук, близко подлетали к лицу.
Был конец лета.
Мухи звенели вокруг меня, суетились в воздухе, наполненным все усиливающимся ароматом сладости. Человек вообще любит очеловечивать все вокруг, и эти существа – мои друзья. Мы общаемся. Они мои спутники.
Я шел дальше и дальше вглубь коридора. Мухи сопровождали меня, набирая силу звона. По моим глазам ударил свет зарешеченного окна напротив, солнце пронзило его насквозь. А запах все нагнетал. У окна и с правой, и с левой стороны были запертые комнаты. Я отворил наугад. Затрещала охрипшая дверь.
Комната была не иначе, как каморкой. Маленькая, похожая на подвальчик. Вся она была завалена вещами, заставлена древними комодами, перегорожена ветхим огромным поваленным шкафом. А дальше в углу — сложенные потрескавшиеся старые двери, они опирались на стену и образовывали своеобразный «домик». Мухи здесь кишмя кишели.
Я был маленький и любопытный и заглянул туда, за двери. Отсюда полилась сладко-приторная вонь человеческого тела. И прямо перед собой я увидел нечто большое и бесформенное под белевшим покрывалом. Я приблизился и в мой живот упиралось нечто. Это был палец. Ступня… А дальше, при слабом освещении, я разглядел застывшую руку.
Густо звенели мухи. Это были настоящие трупные мухи. Их красные лампочки-фары светились в полумраке. Тело было покрыто мухами и гудением. Труп источал сладкий тошный аромат, на который так стремились любители сладости, который переходил в гниль.
Я вдруг испугался и выбежал из комнаты. Я уткнулся маме в бок, крича, что боюсь и там мертвец. Старушка лепетала о каком-то бальзаме.
Спустя многие годы я узнал, что старая вдова настолько любила покойного мужа, что не могла отказаться от его тела. Она «забальзамировала» его, и тело около месяца оно пролежало в комнате. Когда приехали родственники и обнаружили его, тело извлекли и похоронили с надлежащими обрядами.
На сороковой день старушка умерла.