А потом однажды на улицы выйдут танки, темно-зеленые морды с открытым дулом, опустеют города, деревни и полустанки, смерть взяла свое — и более не вернула. Провода повиснут, замолчат безжизенно окна, ваше слово, товарищ танковый пулемет. Только маленький желтый мишка лежит одиноко у окна в подвал, ногами плюшевыми вперед.
И когда не останется ни дома, цветов и мамы, только летний лагерь на западном рубеже — поднимутся куклы с синими волосами и велосипеды, забытые в гараже. И пойдут домашние львы со свалявшейся гривой, вспомнят, что они же хищные и опасные. И ползут опустевшие улицы — тихо, криво. На июльских кленах листья от жара красные.
Тише, тише, ты не бойся, все будет славно. По пустому городу последняя армия строится. Гусеница Мурзик у них за главного, а после него — пластмассовый викинг-пропойца. Если те, кто старше — отступили и обманули, то игрушки пойдут воевать, и взаправду даже.
И пока они здесь стоят — никакие пули,
никакие ракеты не смогут дальше.
P.S.
Я не знаю, умеют ли умирать игрушки. Я усталый сказочник с закрашенной сединой. Артиллерия накрыла старую грушу, где когда-то ребята игрались детской войной. Битое стекло и выжженный куст сирени. Тишина, в которую вплавлен разбитый дом. Опустевшие гильзы. Ветер мешает тени. И коричневый лев с распоротым животом.
12.05.2011