У Сына ворона вместо рук – черные-черные крылья. И глаза холодно-голубые. Словно первый тонкий лед по осени. Он приходит ко мне ночью вот уже тринадцать лет и никак не может оставить меня в покое. Если я не открываю окно, бьется в него, стучится, кричит. Не знаю, почему он приходит именно ко мне. Тешу себя, что, может быть, ему со мной интересно.
Я читаю сыну ворона стихи вот уже целых тринадцать лет. Иногда я повторяюсь, и тогда сын ворона недовольно качает головой. Говорить он не умеет. Только если на своем, птичьем языке.
Когда мне говорят, что сказки – это ложь, что чудес не бывает, я вспоминаю сына ворона, который каждую ночь ломится в моё окно. И я смеюсь, но никто не понимает моего смеха.
Скоро я должна выйти замуж. Мой муж статный, красивый, вскоре получит место в компании отца. Только скучный до зубной боли, да это и неважно. Я как-нибудь потерплю. Приноровлюсь. Мать стала чаще ругать меня, что я не умею ни готовить, ни держать спину прямо и вообще занимаюсь каким-то дурацким сочинительством. Она не понимает, как этому можно посвятить всю свою жизнь. Ведь мои стихи, кроме семьи и сына ворона, никто-никто не слышал. Даже мой будущий муж.
Представляю, вот смеху будет, когда я в первую брачную ночь вскачу на постели и начну зачитывать свои самые удачные стихотворения. Меня точно сдадут в дурдом! Всенепременно!
Сын ворона опять прилетел. Смотрит на меня сквозь стекло, наблюдает, облизывает губы. Лицо у него такое хищное-хищное. Пусть он и слушал мои стихи все эти тринадцать лет, я так и не поняла, что ему от меня нужно. Иногда мне кажется, что он возьмет и съест меня.
Я открыла окно, впустив сына ворона. Тот неловко прошелся по письменному столу, оставляя грязные следы. Спрыгнул на пол. Я приложила палец к губам. Тише-тише, малец, вдруг нас кто-нибудь услышит. Мои стихи по-настоящему только для тебя. Никто не должен ни подслушать, ни узнать.
Сын ворона сел в кресло и уставился на меня. Ждет. Я встала посреди комнаты. Надо бы прочитать ему то, что сочинила сегодня. Он ведь ждет. Смотрит. Облизывается.
И вдруг слова замирают. Я забываю всё, что сочинила с утра. Сын ворона продолжает на меня смотреть. Он улыбается. Впервые вижу его улыбку.
- Я скоро выхожу замуж, - вместо стихов говорю я.
Сын ворона кивает, мол, знает он всё. Всё-всё знает.
- Стихов больше не будет, - опять говорю я. Не знаю, зачем я это говорю. Наверное, мне и самой страшно, скоро всё изменится.
Сын ворона опять кивает. Так понимающе. Все-таки мы знакомы вот уже тринадцать лет.
Он встает с кресла, отряхивается и зачем-то трясет головой. Потом поворачивается ко мне спиной и идет к окну. Улетит сейчас, наверное. И не вернется. Никогда. Так всегда бывает в грустных сказках. И я на таких моментах обычно плачу.
- Са-ди-ссссь мн-не н-на ссссспин-ну, - хрипит сын ворона.
Не верю, но всё равно, как во сне, подхожу к нему и цепляюсь руками за шею. Будь, что будет. Это сон, наверное. Просто сон, что снится мне уже тринадцать лет.
Сын ворона разбегается и вылетает в открытое окно. Ветер хлещет по щекам. Я ещё сильнее прижимаюсь к сыну ворона. Только подумать, меня украли. Как в самых настоящих сказках. Где-то там далеко остается моя ворчливая мать, скучный муж, не заправленная постель и остывший чай на столе. А я здесь.
