– Николай Максимович, я где-то читал, что ваша мама хотела быть захороненной в Тбилиси и вы ее повезли туда...
– Да, я повез прах, потому что 1994 год был, только закончилась война, летал один самолет в сутки, потому что не было топлива, в Грузии не ездили автомобили, потому что не на что было купить бензин. Газа не было, электричества не было, воды горячей не было, вообще не дай бог никому.
Понимаете, когда вы помните этот город как один из самых райских городов мира, пышущий благополучием, красотой, и вдруг вы попадаете в пепелище, когда разрушены здания, когда люди сидят со свечами постоянно и экономят их. Когда в доме, в котором все ломилось от достатка, вдруг вам подают кипяток, потому что просто нет заварки, где стены обиты шелком, арабески с сусальным золотом - нет заварки. Вы сидите на фамильном антиквариате XVIII века, вокруг вас обстановка Людовика XIV и такая жизнь. Это страшно, очень неприятно было видеть. Я тот период вспоминаю очень тяжело.
Если бы в моей жизни не было каких-то таких контрастов, то, наверное, я бы и относился ко многому по-другому. Я просто знаю, что такое нищета, я знаю, что такое последствия. Слава богу, я войну увидел чуть-чуть издалека…
– Война имеется в виду в Абхазии?
– Ну почему, она в Грузии была, там один режим сметался другим и на Руставели были бомбежки, Дом правительства был почти полностью сожжен и так далее. Это все было очень трагично.