«Бай да бай, поскорее помирай! Помри скорее! Буде хоронить веселее, с села повезем да святых запоем, захороним, загребем, да с могилы прочь уйдем».
Да, дорогие смертные, колыбельная про милейшего серенького волчка, уносящего младенцев под ракитовый кусток, – это далеко не самое криповое, что может спеть ребенку на ночь. Вот еще из прекрасного:
«Бай, бай да люли! Хоть сегодня умри. Завтра мороз, снесут на погост. Мы поплачем, повоем, – да могилу зароем».
Но – вот это поворот – такие милые колыбельные пели не для того чтобы смерть действительно явилась к ребенку и покачала люльку своей костлявой дланью. Все совсем наоборот. Филолог-фольклорист В. П. Аникин писал о подобных колыбельных так:
«Распевая такую песню, мать не только не желает ребенку смерти, а, напротив, по ее представлению, борется за его жизнь и здоровье. К младенцу пристают разные болезни, нападают плаксивцы – существа, олицетворяющие болезни, вызывающие беспокойный крик и плач. Чтобы избавить ребенка от муки, мать решается обмануть эти существа, заявляя в песне громко, что ребенок все равно теперь умрет и даже мертв…»
Впрочем, некоторые исследователи считают, что смертные колыбельные скорее всего являются именно тем, чем они нам кажутся. Например, философ В.В. Савчук в работе «Кровь и культура» называет их «эффективным средством «демографической политики» древних». То есть они являлись либо приговором больному младенцу, либо средством испытания на его волю к жизни.
Кроме того, Савчук отмечает, что в народном сознании в принципе бытовал «ритуально-праздничный» мотив «очистительной» детской смерти, потому в колыбельных есть строки про песни и веселье на похоронах.
Надеемся, дорогие смертные, что вы спите как убитые и без таких песенок.