«Понемногу в комнате стало жарко и душно; цветы увядали, наполняя
спертый воздух тяжелым ароматом».
Эмиль Золя, «Тереза Ракен»
*
И не ромашки на столе: подсолнухи.
Расцвета дети, вестники прорыва.
Что до ромашек — пёстрые да сорные,
растут не по-людски: всё вкось, всё криво.
И даже если высадить их клумбами,
и даже если прополоть им грядки,
они упрямо, дерзко и надуманно,
с презрением отвергнут все порядки.
Один и тот же вывод удручающий
порою чародейного цветенья:
сплошное «нет», когда ты хочешь «да», ещё
«возможно», если дух парит в смятенье.
Кивнёт цветок головкой белой, милой,
как сводный брат, как спутник жизни хилый —
умрёт ромашка в волосах Камилла.
**
Несётся крик мятежный первородка,
и облака над Сеной проплывают.
Он в высохшей пелёнке, посерёдке
лежит себе и силой выживает,
вылёживает немочи и хвори,
выхаживает мать больного сына.
А та, что справа, с диким плачем в хоре —
с рождения вторая половина.
По-детски справедлива мать ромашек —
в поповнике нашедшаяся дочка.
Кудель судьбы прядёт седая Макошь,
святая мать Тереза непорочна.
А тот, что слева, к ним зашёл случайно,
остался на ночь гостем четверговым,
своей фигурой в красках завершая
бредовый триптих из людей бедовых.
***
Лечит Тереза сирот наложением рук
на себя; ворошит угольки злого прошлого.
Тонкие стебли конечностей сложатся в круг,
чтобы выглянуть вновь семенами проросшими.
Бледный Камилл, третий лишний, но первый из нас.
И жужжащими осами мысли проносятся.
Не миротворец командовал взмахом весла.
Лицемерен твой траур, жена-мироносица.
Темя пульсирует гулко и ноет укус.
Мы входили во вкус. Что мы сделали, милая?
В мёрзлой постели как в Сене: тебя не коснусь,
между нами холодное тело Камиллово.
Любит… не любит… — извечен Терезы вопрос.
Только время на срезе стакана отравлено.
Белым ромашкам, с весною стремящимся в рост,
Не понять мёртвой осенью самого главного.
2 февраля 2019
