“Пропала собака. Черная овчарка. Особые приметы: правое ухо ободрано, отзывается на “Клык”. Увидевшим просьба позвонить по телефону ***. Вознаграждение гарантировано.”
И огромная фотография веселого, сильного пса, играющего с маленьким ребенком.
Сергей остановился в нерешительности. Бумага с призывом помочь в поиске собаки закрывала большую часть доски объявлений: клеить было некуда. Юноша сделал шаг назад и грустно окинул взглядом стену подъезда, но доска объявлений была лишь одна, клеить мимо, прямо на свежевыкрашенную стену он бы, разумеется, не стал.
-Да уж, ну и дела, - сказал он тихо и снова посмотрел на стену перед собой. Места на ней не появилось.
Это был его первый день работы расклейщиком, и вот на первом же подъезде такая нелепость! Инструктажа никакого не проводилось (“да и чему учить-то, бумажки что ли лепить?” - подумал тогда Сергей), хозяин, жирный русский мужик с большим крестом на шее и красной, будто из пластилина слепленной бочкообразной головой, выдал новоиспеченным работникам объявления и клей со словами “вперед, орлы” и уехал.
Сергей не мог не знать, что объявления практически всегда клеятся поверх других и в этом нет ничего предосудительного, но сейчас ему казалось, что он вот-вот совершит ужасное преступление; в голове звучали слова из прочитанной много лет назад библии для детей: “преступник всегда начинает с малого”.
Он отошел от стены еще на шаг и тяжело вздохнул, вспомнил опухшее лицо хозяина, вздрогнул, решительно подошел к стене, достал из висевшей на плече сумки несколько слипшихся объявлений, подцепил одно ногтем и отделил от остальных, убрал их обратно в сумку, достал из сумки тюбик с клеем, зажав бумажку между мизинцем и безымянным левой руки, указательным и большим пальцами отвинтил крышку, положил ее в карман куртки, перехватил бумажку, капнул на нее клея, облил себе руки и запачкал рукава, нижней частью ладони размазал клей по объявлению и аккуратно приладил его поверх пестрой рекламы интернет-провайдера.
Затем сделал шаг назад и липкой рукой вытер льющийся со лба пот. Так начался первый рабочий день.
...
Как и многие плохо учащиеся в 10 классе школьники, которые однако еще не прочувствовали грозу грядущих через год экзаменов, Сергей захотел попробовать себя в чем-то более практическом, чем решение уравнений и зубрежка параграфов. Парадоксальным образом не находя даже лишних пятнадцати минут на учебу, он легко выделил для себя два-три часа в день для подработки после школы. Платили, конечно, копейки, несколько сотен рублей, но всякому молодому человеку приятно иметь свои деньги: погулять с друзьями, сходить в кино, символически помочь матери, с которой они жили вдвоем…
Это была женщина, только что отпраздновавшая пятидесятилетие, уже не красивая, но с еще приятной внешностью: среднего роста, с коротко подстриженными волосами, добрым, улыбчивым лицом, которое украшали ласковые зеленые глаза. Она не была одарена большим умом или выдающимися способностями, однако при этом принадлежала к тому типу людей, которые всегда стараются не опускать нос и рассчитывают на изменение к лучшему.
Она не была идеальным родителем и часто она не могла понять возникающих у сына, как у типичного подростка, проблем, и тем более отследить их до точки возникновения и предложить правильную помощь. Как и все одинокие матери, она пыталась компенсировать это еще большей любовью и опекой. Как и большинство из них, этим она нередко причиняла сыну много вреда, чувствовала это, мучилась, но ничего не могла изменить.
Словом, Сергей с матерью (и несколькими родственниками, появлявшимися в их жизни так же редко, как и на страницах этого рассказа) были типичной русской семьей.
…
Солнце светило ярко и набирающим мощь жаром растапливало лежащий повсюду снег. Он уже утратил свою зимнюю белизну, сплошь и рядом из-под некогда величественных сугробов выглядывала черная земля. Озера широких луж заполняли дороги и тротуары, малочисленные свободные от воды тропинки дворники щедро засыпали песком, превратив их в миниатюрную копию самых пугающих сибирских дорог. Дома и лица отсвечивали тяжестью уходящей зимы.
Ах, как свободно дышалось в городе N!
Быстрым и веселым шагом Сергей ходил от одного подъезда к другому: на плече полная сумка, в правой руке готовое объявление, в левой - открытый и готовый к бою клей-карандаш.
Юноша взаправду вошел во вкус и смог даже в такой монотонной и, в общем-то, скучной работе найти интерес. Каждое движение его конечностей, вплоть до кончиков пальцев было выверено, тюбики с клеем и бумаги расфасованы в правильной пропорции по карманам куртки и сумки. Одежда подобрана свободная, с расчетом на три часа интенсивной ходьбы, не холодная и не жаркая.
Все эти изыскания были результатом острого желания. Желания - хоть в чем-то - стать мастером своего дела, стать лучшим и при этом быть частью какой-то большой работы, какого-то процесса, для него самого необъятного, находящегося за пределами его взора и понимания, но дающего тепло одним фактом своего существования.
Это было желанием гордости - как желанием гордости является драка двух солдат в глухом лесу далеко за линией фронта. Победи один из них или проиграй, десятимиллионные армии не изменят своего положения, исход войны не решится немедленно, а вражеская столица не будет взята, но все же солдаты отчаянно дерутся, бьют друг друга кулаками, кусают за уши и тянутся слабеющими руками за засапожником не только из инстинкта самосохранения и для своего благополучия, не только ради жизни своей прячущейся в подвале сгоревшего и покрытого пеплом дома семьи, но и из этого желания - желания, закрывая левой рукой кровоточащую рану, правой крошить зубы противника и в осколках его вылетающих из сломанной челюсти зубов, в блеске его стеклянеющих глаз увидеть исполненную работу и довольно усмехнуться.
…
Прошло несколько недель и лето всей мощью жгучего светила застучало в дверь. Снег практически полностью растаял и превратился в грязно-масляные болота, но и они неизбежно высыхали под палящими лучами. Черной земли стало больше, весь город. казалось, состоял из дорог, домов и пустырей с черной, жадно впитывающей солнечный свет землей. Со дня на день из нее должны были появиться первые ростки дикой травы и сорняков.
Сереже совсем не хотелось идти домой: дома опять была бы мама, с которой он опять бы разругался из-за ее жалоб и предложений по поводу учебы и его дальнейших планов. Он уже наизусть знал весь сценарий: доброе приветствие, затем ласковый вопрос, затем уточняющий вопрос, затем раздражающий вопрос, наконец - поучительный пример, горделивое назидание и контрольное “впрочем, как хочешь, твоя жизнь”.
Вместо этого он неподвижно сидел на лавочке перед своим домом и с удивлением рассматривал оживающую на его глазах природу. Он никогда раньше этого не делал, и его неопытному взгляду трудно давалось наблюдение, он только отрывочно замечал про себя: “Воробьи. Зимовали, а? Выжили, а ведь морозно было... Молодцы. А вон еще птицы, другие… Это те, ну, перелетные? Блин, а как называются - не знаю. Ветер подул. Не холодно, солнце греет. Вон, кошке же не холодно. Много бродячих кошек у нас, а? А собак нет почему-то… Их убивают, что ли? Эх...”
Он продолжал сидеть, совершенно очарованный мельчайшими явлениями вокруг него, пока, солнце совсем не зашло и не стало слишком холодно и темно. Позднее этой ночью ему снились качающиеся на легком ветру тонкие ветви робко растущей около песочно-оранжевой кирпичной стены маленькой рябины.
…
Работа открылась для Сережи с совсем новой стороны: она позволяла ему часами гулять между домами, занимаясь своими наблюдениями. Он давно дошел до полного автоматизма в расклейке, и его разум и сердце были полностью свободны… Но разумом он совсем не пользовался, не делал мысленных заметок, не рассуждал об увиденном.
Он словно был единственным свидетелем процесса существования мира. Вместо человеческих логических цепочек в своей голове он видел потоки событий вокруг него: земля и небо, лужи и отражающиеся в них облака, объятия теплого ветра, стыдливая рябь на зеркальной плоскости воды, ритуальные переклички птиц: то громкие, хоровые, гордые, то умоляющие, слабые; осторожный, оступающийся, бесцельно-выверенный бег красных, с маленькими глазами сильных муравьев-разведчиков. Все сливалось в ослепляющее сознание сияние. Волнами всех цветов радуги, всех запахов, всех звуков и ощущений оно вытесняло из тела Сережи человека, и он растворялся в мире вокруг себя, а мир растворялся в нем.
Однажды испытав это ощущение, он полностью покорился ему. Каждый день в то лето он утром хватал свою небольшую сумку и бежал работать. До поздней ночи он ходил от подъезда к подъезду, в его душе непрерывно играл лучший во вселенной оркестр, а солнце светило знойно и жгло по-южному покрытый песчаной пылью черный-черный, ленивый как пластилин асфальт.
...
На днях я встретил Серёженьку (его так называют соседи по подъезду, как я выяснил после). Он прошел по улице мимо, посмотрев прямо на мое лицо, но не узнал меня, а я постеснялся с ним заговорить. Он сильно изменился: отрастил длинные, путающиеся волосы и бороду, одет был неряшливо и грязно, и вообще казался похож на Перельмана. На его плече висела все та же небольшая засаленная сумка.
Ему сейчас около 26 лет и я плачу от зависти к нему.