(из народной песни)
Уфа... Город моего детства, моей юности, моей судьбы, моих надежд, моих радостей и разочарований. Мне исполнился один месяц, когда в августе 1945 года моего отца, выпускника Балашовской школы ГВФ (гражданского, воздушного флота) направили в Башкирию осваивать первые воздушные трассы. В то время в самых отдаленных уголках республики единственным транспортом были лошадки. В каких только небесных передрягах не был мой отец, чтобы вовремя доставить больных, грузы, продукты питания.
В первые послевоенные годы заводы Башкирии собственными силами и средствами заготавливали строевой и нестроевой лес для производственных нужд и отопления. Заводу, где работал отец, досталась делянка в районе лесного поселка Ай-дос в гористой труднодоступной местности за многие десятки километров от Уфы. На своей «Аннушке», как ласково он называл самолет «Ан-2», отцу не раз приходилось пробираться, чуть не задевая макушки высоченных сосен, на небольшую лесную поляну, чтобы доставить рабочим — лесорубам и сплавщикам необходимые инструменты, спецодежду и продовольствие. Однажды в пасмурный осенний день на лесную поляну привезли на подводе окровавленного стонущего человека. Его придавило упавшей сосной. Нужно было немедленно доставить в Уфу в республиканскую больницу. Отец с бортмехаником, не мешкая ни минуты, расстелили чехлы, и пострадавший был уложен в самолет. В сопровождение дали молоденькую девушку.
— В воздухе, — рассказывал отец, — она вбежала в кабину и испуганно закричала: «Дайте что-нибудь! У него нет сил терпеть боль.».
Как ему помочь? И тут я вспомнил, как в госпитале, где я лежал с перебитой винтом рукой, одному попавшему в аварию летчику с поломанными ребрами, руками и ногами дали несколько глотков спирта, и он немного успокоился.
— Нужен спирт, граммов сто, — сказал я механику.
— В антиобледенительном бачке есть, командир, — ответил он.
— Есть, но его не достать. Ты же сам знаешь не хуже меня. Из бачка можно взять только на земле, сорвав пломбу.
Механик встал с сиденья, взял отвертку, нагнулся, повернул шурупы и снял пол. «Что он надумал? — забеспокоился я, не отрываясь от штурвала. — Вылезти наружу? Но малейший рывок воздушного потока и.»
Но механик со стеклянной банкой уже скрылся в проеме пола. Даже сквозь шум двигателя доносились отчаянные крики и стоны раненого. Механик висел над пропастью в тысячу метров над землей, зацепившись ногами за стальную трубу конструкции.
Расконтрить и повернуть краник надо было при огромном ветре и напоре воздушного потока от винта и скорости самолета. Почему я не запретил ему это сделать? Что будет, если сорвется?
С болью в сердце и ужасом я изредка взглядывал в зияющую пустоту кабины. Скорей бы! Но вот наконец в проеме пола показалась взлохмаченная голова моего храбрейшего механика:
— А ты говорил — не достану!
Пострадавший быстро успокоился. На аэродроме в Уфе его уже ждала «Скорая помощь».
* * *
Тогда, в пятидесятые годы, аэродром представлял собой зеленое летное поле, на краю которого размещался деревянный теремок со взлетевшим наверх петушком. Здесь в самом сердце аэропорта размещалась диспетчерская. И невдомек сегодняшним пассажирам больших автобусов и скромных маршруток, отъезжающих с Южного автовокзала в разные районы и города не только республики, но России, что едут они прямо по летному полю, где приземлялась только малая авиация. На всю жизнь запомнила я этот номер: 3-09-81. Бегала к соседям, звонила и тоненьким голосом спрашивала: «Соколов прилетел? Ура!» — кричала я и бежала поскорее сообщить маме радостную весть. Мама улыбалась, одевала меня понаряднее, и мы в радостном ожидании прогуливались по молодой заводской улице Аксакова с новыми двухэтажками. Отец приезжал на большой железной машине, похожей на санитарную, усталый, но всегда с улыбкой на лице. И обязательно привозил какую-нибудь игрушку. Однажды он привез заводного слона. Тогда заводные игрушки были в диковинку. И когда этот железный зверь пошел на меня, я так испугалась, что закричала, замахала руками, отпугивая маленького железного зверя. Отец повернул ключик — и слон застыл на месте. Я вытерла слезы и еще долго с опаской смотрела на новую игрушку.
Трудной была мамина участь — ждать. Но она с достоинством несла свой крест. Удивительно, она узнавала самолет отца по гулу мотора. Они познакомились в Саратове в конце войны. Хотя Саратов был прифронтовым городом, духовная жизнь в нем не затихала. Сюда были эвакуированы многие столичные театры и знаменитости. На сцене Саратовского оперного театра пели известные тенора и басы, в драматическом играли знаменитые актеры. Мама особенно любила Аллу Тарасову в пьесе Островского «Без вины виноватые». Она смотрела этот шедевр великого драматурга несколько раз, не переставая восхищаться той силе чувств, с которой актриса играла образ матери. Восемнадцатилетняя деревенская девушка прослушала почти все классические оперы! И это после тяжелых ночных дежурств в госпитале, где она работала после окончания двухгодичных курсов медсестер.
«Если бы отец был жив, — вздыхала мама, — он обязательно дал бы нам, детям, высшее образование». А мама так мечтала стать врачом.
* * *
Сколько их, крестьянских тружеников, попало под жернова безжалостной сталинской машины коллективизации! В книге «Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации 1927—1932 гг.» собраны документы, статьи и корреспонденции, письма крестьян, дающие правдивую картину того, как происходила в деревне коллективизация, кого причисляли к кулакам и середнякам, какие были в этом деле перегибы. Вот отрывок из письма крестьянина из Сибирского края Ванюкова в «Крестьянскую правду» «Какой же я кулак?»: «.Меня окулачили ложно. До Советской власти наша семья батрачила часто у деревенских мужиков. В 1920 году я был взят в Красную Армию. Когда пришел домой, то нам, двум братьям, с небольшой помощью отца пришлось завести скотину, и только в 1925 году наелись досыта своего хлеба. Я батраков не имею и предприятий тоже не имею, а занимаюсь своим трудом и спрашиваю, какой же я кулак?»
И таких «кулаков», деревенских тружеников, которые своим горбом зарабатывали на жизнь, чтобы прокормить семью, было немало. Перегибы в коллективизации были настолько жесткими, что сломали судьбу и моего деда Николая, мастера кузнечного дела, к которому шли за помощью со всей округи.
* * *
Так закончилось мамино детство. Теперь ей, девятилетнему ребенку, приходилось думать о хлебе насущном.
Голодные тридцатые годы. Мать поднимала их с сестрой очень рано. Старшая, Маруся, шла с матерью в поле собирать лебеду, из которой пекли лепешки, а Тане давали большой полотняный мешок и бидон с водой. Девочка ходила по выжженной солнцем саратовской степи и, ползая на худеньких коленках, искала в земле маленькие дыры, где жили суслики. Осторожно лила в норку воду до тех пор, пока маленький недовольный зверек не выскакивал. Ловко хватала его одной рукой за хвост, другой глушила камнем по голове и прятала в мешок. К полудню, когда жара становилась нестерпимой, Таня, еле волоча мешок и обдирая ноги о колючки, тащилась домой. Мать сдирала со зверьков шкурку и запекала мясо в русской печке. Суслики, как известно, питаются исключительно растительной пищей, и мясо у них, как рассказывала мама, очень вкусное.
А как любила Таня уезжать с бабушкой в поле караулить колхозные бахчи! Бабушка ломала лепешки большими ломтями, давала один, побольше, девочке, и они шли по бахче, выбирая самый большой арбуз.
— Это арбузиха, у нее широкая попка, а вон тот арбуз, у него попка поменьше. Ар-бузиха слаще, смотри, чтобы хвостик был сухой, — учила она Танюшку. — А теперь послушай, какая музыка звучит там!
С трудом удерживая на весу огромную арбузиху, она подносила ее к уху удивленной внучки и звонко, как расшалившегося малыша, шлепала по попке. И Тане действительно казалось, что внутри этого большого полосатого шара тренькает натянутая струна. О чем она пела? О бескрайних просторах саратовских степей, по которым еще недавно увели в неизвестность ее отца. Чтобы уйти поскорее от грустных мыслей, девочка теребила бабушку: «Ну давай, режь скорее!». Ни разу бабушкин меткий глаз не выбрал незрелый плод. Таня захлебывалась сахарной мякотью, утопая в ней по самые уши. А бабушка смеялась, глядя на ее раскрасневшееся лицо, и целовала в сахарные щеки.
— Пойду маленько подремлю, ох, старость не радость, — говорила бабушка и ложилась в тени возле сарайчика, подложив под голову старый дедов пиджак. Таня вздыхала. Ей совсем не хотелось спать, и уходила побродить по бахче. Однажды она забрела на самый край и обнаружила, что за бахчей начинается большой овраг. Она с любопытством взглянула вниз и увидела большую яму, в которой лежали, свернувшись клубочками, маленькие собачки. Таня чуть свистнула, и они, задрав симпатичные мордочки, уставились на девочку серовато-голубыми глазками, в глубине которых чуть мерцал красноватый огонек.
Тане ужасно захотелось спуститься вниз и погладить их лохматые спинки. Но тут она услышала бабушкин крик: «Таня, ты где? Боже, это же волчье логово!» Девочка в ужасе отпрянула и пустилась наутек, обгоняя бабушку, по бахче. Та еле успевала перевести дух вслед за внучкой. Они добежали до сарайчика и успели закрыться на крючок. И вовремя. Сквозь щель сарая они увидели, как вдоль бахчи бежит огромная овчарка.
— Какая большая и красивая собака! — воскликнула моя мама.
— Тише! Это волчиха спешит к своему выводку, — прошептала бабушка. — Вот тебе и собачка. Впредь без спроса не убегай!
— Она строго погрозила внучке пальцем и прижала ее, испуганную, к себе, чувствуя, как дрожит худенькое тельце.
* * *
Уже стоял октябрь, но в степи дули по-весеннему теплые ветры.
— Варить совсем нечего, — сказала мама, и ее глаза наполнились слезами.
На лепешки из лебеды детям уже не хотелось смотреть.
— Таня, сходи-ка в поле, — попросила мама. — Набери колосков. Сделаю муку, лепешек вам напеку настоящих.
Таня не заставила себя долго ждать. И вот перед ней уставшая от беспощадной жары и бесконечных дождей саратовская степь. После неурожая трудно найти полные колоски. Таня так увлеклась их поисками, что не заметила подъехавшего на лошади объездчика.
— Чего делаешь? Кто разрешил? — грубо рявкнул он и, нагнувшись, выхватил из тоненьких рук мешочек, больно хлестнув при этом плеткой. Таня вскрикнула от боли и, пригнувшись, обхватила пылающие колени. В глазах застыли слезы и обида. Объездчик, погрозив еще раз плеткой, повернул лошадь обратно. Дома мама, не разобравшись, накричала на дочь, что та пришла с пустыми руками.
* * *
Их, молодых бойцов, с закушенными до крови губами, привозили в прифронтовой госпиталь почти бездыханными. Безжалостная мясорубка войны делала свое кровавое дело — кто терял ноги, кто — руки, у кого-то было тяжелое ранение в живот. Они стонали и плакали, как дети, прося сестричку принести немного спирта, чтобы забыться. Но строгая светловолосая сестричка в косынке с красным крестом только качала головой: «Наберитесь терпения! Возьмите себя в руки! Вы обязательно поправитесь!»
— Поправлюсь? — кричал раненый, высокий красивый парень, и лицо его искажалось от боли. — Как же! — Он сбрасывал с себя одеяло и тыкал пальцами в забинтованные культи вместо ног. — Кому я нужен такой? Кому? — стонал он и плакал.
— Ты бы пошла замуж за такого? — Он хватал Таню за подол халата. — Ну, посиди со мной хоть минуту!
Таня на секунду присаживалась на край кровати.
— Посмотрите вокруг! Вы не один такой.
Да, к несчастью, он был такой не один. Но чем она, молодая медсестричка, могла утешить своего ровесника, с которым еще вчера бегала в Липки на танцы? А сегодня он, беспомощный, как ребенок, лежал без ног...
В госпитале Таня крепилась, как могла, а в общежитии бросалась на кровать и горько выплакивала накопившиеся за день слезы.
Как-то в госпиталь нахлынуло особенно много раненых. Многие, пока их сюда доставили, потеряли немало крови. Хирурги хватались то за голову, то за скальпель. Где взять столько крови для переливания? Таня зашла в операционную.
— Возьмите у меня.
— Что? — не понял сразу хирург, не отрывая глаз от глубокой раны молодого рослого бойца.
— Таня закатала рукав халата выше локтя.
— Вены у меня хорошие!
Хирург внимательно и строго посмотрел на сестричку, потом на протянутую тоненькую руку, вздохнул и сказал:
— Что делать? Иди готовься!
Татьяна Иванникова дала 500 граммов крови и сама потеряла сознание — эту весть бойцы передавали из палаты в палату. А ходячие бегали к врачу справляться о здоровье их строгой, но справедливой сестрички. Разве это не подвиг?! Это только один эпизод из маминой госпитальной жизни. А сколько их было за четыре года страшной войны!