Отец дома бывал редко, поэтому его наличие на диване – большой праздник. Аня крутилась вокруг него, то принесет, то покажет, "может чаю?», «Не хочешь кофе?» – готова была выполнить любую прихоть. На кухню бегала часто, а чтобы сама что-то съела – папа ни разу не видел. Закралось подозрение, а когда бабушка пол вечера лепила пельмени, а дочка из комнаты на ужин даже не вышла, отец все понял.
Знал, что когда-то, рано или поздно, возникнет эта проблема. И возможно бы он ребенка поддержал морально, но как дальнобойщик, на собственном опыте убедился, что издевательства над собственным желудком до добра не доведут. Нерегулярное питание, да еще и неправильное, давно его породнило с гастроэнтерологами. Он как представил, к чему себя может довести его ребенок, сразу же помчался в ее комнату.
Как обычно Аня сидела над книгами, когда зашел отец не услышала. Только от его голоса вздрогнула и мгновенно перестала жевать жвачку.
— Кушать идешь?
— Ой, а я засиделась. Просто много задали. Я сейчас, сейчас.
— А ты сегодня вообще что-то ела?
— Конечно. Завтракала, обедала ... Ужинать сейчас пойду. – Для убедительности Аня широко улыбнулась.
— Смотри мне. Чтобы гастрит не пришлось лечить.
— Да откуда у меня гастрит будет. Я ем, правда.
— Ты меня слышала, Аня. Думай сама. – Не поверить своему единственному ребенку отец не мог, начал отступать.
Хорошо, что не так уж часто он бывает дома. Врать постоянно было бы трудно, а если бы и в самом деле пришлось врать постоянно, вряд ли выглядело бы это правдоподобно. Папа же спрашивал не для галочки: раз в месяц домой приехал – зачет, поговорил с ребенком пять минут – зачет, провел с ней воспитательную беседу – зачет. Он спрашивал, потому что его это беспокоило по-настоящему.
Он и сейчас был бы рад хоть что-то сделать для нее – возможно, обратиться к врачам, диетологам – он бы даже вновь повез ее за границу. Он бы ей помог, только бы она сама не довела ситуацию до того, что бы ее действительно не пришлось возить по больницам. Она, наверное, уже забыла – была еще совсем маленькой – как когда-то просилась забрать ее из больницы, плакала у отца на плече, рыдала, умоляя. Вместе с всхлипыванием из самой глубины всех ее чувств и переживаний вырывалось тихое: "Папочка, забери ... Я тут больше не могу... Мне страшно." Чего она боялась тогда отец так и не услышал, а не разобрал слов, залитых слезами, важнее было, чтобы она его поняла, услышала, что надо еще потерпеть, а потом, как только она будет здоровая, он сразу же ее заберет домой.
