В 1970-х Высоцкого переписывали через третьи руки, и никто не требовал платы
Сердце мое бухало вместе с громом. За окошком — раскат! А у меня в груди — бух-бух! За окошком снова — раскат! А у меня в груди — бух-бух! Боялся, что кто-то услышит. Но боялся я зря — выпускной вечер был в самом разгаре. Волосатые парни на сцене в четвертый раз затягивали про "конфетки, бараночки" и про "лебеди, саночки", одноклассники мои кружились в этом залихватском ритме, а я стоял у окна, один-одинешенек, и смотрел на грозу. И сердце — прямо бухало. А двор, наш старенький школьный двор, становился на секунду серо-желтым, а потом — снова погружался во мрак.
Текст: Павел Васильев, фото: Оксана Носовицкая
Утром надо было идти в школу — за аттестатом. Вчера-то не выдали никому, как говорится, на всякий случай. Я шел, понимая, что попрощался со всем, что было, а главное, с ней, первой любовью. И о прощании все было сказано еще вчера, под эти дурацкие конфетки с бараночками... Я видел, как ей было весело в тонком, желто-лиловом, очень красивом платье. Я запомнил, как она была хороша и честна со мной.
Я получил аттестат и расписался в получении. Ничего и никуда не хотелось.
И вот тут-то наш отличник и комсорг Андрюха Шпагин окликнул меня на крыльце:
— Так идешь?
— Куда?
— Как — куда? Тебе родители магнитофон подарили?
— Ах это... Подарили.
— Мы же собирались переписывать Высоцкого!
— Забыл, извини. Через час буду...
— Давай быстрей! Вечером я кассеты должен вернуть!
...Надвигалось жаркое лето 1977 года. Владимиру Семеновичу Высоцкому жить оставалось — три года. Я про него ничего не знал, почти ничего, до прихода к Андрюхе. Те две кассеты, ясные и очень чистые, как-то сами собой дарили, выплескивали, выдавали энергию большими ложками. Слова, песни, ритм, голос — ошеломили меня.
Нельзя было быть разбитым, сломленным и больным, когда ты слышал, как "жил я с матерью и батей на Арбате всем бы так...".
Невозможно было не улыбнуться, когда "вот Иван от гнева красный, пнул Кощея, плюнул в пол...".
И входила, заряжала тебя какая-то мощная сила, ведь "принцессы мне и даром не надо, чудо-юдо я и так победю!".
Вечером я вышел от Андрея на улицу очень сильным. Я физически ощущал эту силу, молодость и независимость. И огромный интерес к жизни, которая вчера, мне казалось, заканчивается, а сегодня — глядь! — вся впереди.
Две кассеты Высоцкого теперь были мои. И магнитофон был — "Электроника" — маленький, коричневый с черным. И хотелось слушать и слушать его песни.
А принцесса... "Живи себе, как хочешь, я уехал навсегда!"
Высоцкий вылечил меня от первой любви.
ЧЕТВЕРТАК В ПОЛИТЕХЕ
Инструкции были вот какие.
Надо подойти к шестому подъезду Политехнического, неприметно кивнуть на входе вахтерше, мол, здрасьте... к Петру Иванычу... не останавливаясь завернуть направо, спуститься этажом ниже, там влево и — в кабинет 216.
В кабинете тоже не рассусоливать! Зашел, увидел мужика в очках, четвертак на стол положил и сказал одно слово: "Высоцкий".
И после паузы еще: "От Люси".
Взял книгу, убрал в сумку и — на выход.
Шел 1981 год, инструкции были очень точные. Книга Высоцкого, изданная не где-нибудь, а в Америке, это вам не "Дама с камелиями" какая-нибудь. Тут и за холку прихватить могут. Мало ли что...
Я справился. Следов не оставил.
Как это там? "А еще оденьтесь свеже, и на выставке в Манеже к вам приблизится мужчина с чемоданом, скажет он...". Ощущения оказались схожие.
Книга Высоцкого была мне очень нужна. Я в те годы собирал о нем все, что было можно собрать. Вырезки из газет и журналов, какие-то отрывочные воспоминания, фотографии, ксерокопии и, конечно, песни. К тому времени у меня появился магнитофон "Маяк". Он весил 13 килограммов. Тяжелый груз. И тем не менее с такой вот ношей я колесил по городу, встречался с людьми, готовыми поделиться записями. Часто записи были неважного качества, разобрать слова получалось не всегда, но зато коллекция моя увеличивалась, а среди бесчисленных повторов я вдруг обнаруживал песню, которую никто из моих друзей ни разу не слышал. Или выделял для себя новый вариант куплета.
Удивляло, как много лент хранилось у людей весьма пожилого возраста, тогда мне казалось, что Высоцкий — только для нас, для молодых.... Бывало, что записи эти часто делались на квартирах людей незнакомых, найденных через третьи руки, и никто, представьте себе, не отказывал и никогда не требовал платы.
Одного слова — "Высоцкий" — хватало для встречи.
Едешь откуда-нибудь из Конькова, тащишь свою тринадцатикилограммовую бандуру и тихо радуешься: "Ого, две бобины записал... И три песни точно ни разу не слышал".
Дочь полковника КГБ, с которой мы учились в одной группе, подарила мне портрет Высоцкого, обычную фотографию, вырезанную из импортного журнала. Я приобрел рамку и поставил портрет на книжную полку. Так и стоит до сих пор.
Книг о Высоцком теперь предостаточно. Вот, в серии ЖЗЛ вышло о нем пятое издание. Но — та, американская книжка, дорога мне как-то особенно. С большой частью своего архива я со временем расстался, он потерял свое звучание, все издали и переиздали, дополнили и добавили, затерли и перетерли, но — ту мягкую первую книжечку, конечно, храню. Раритет, да и выглядит интересно.
СОВЕТ НИКИТЫ
Мы совещались недолго.
Мы очарованы "Седьмым подвигом Геракла"? Очарованы, по-другому не скажешь... Будем ставить у себя в школьном театре? А как же! Конечно, будем! Значит, надо найти текст. А текст — не находится. Что делать? Надо идти в "Современник", расспрашивать актеров, они-то знают, где взять пьесу, которую сами играют так здорово. Все понятно.
Идти предстояло мне, классному руководителю и главному режиссеру. Не детей же посылать... Я ужасно волновался. Знал, что буду разговаривать с Никитой Высоцким, ведь он играет одну из главных ролей.
Я курил у служебного входа и мерз, не от морозца, от переживаний...
Никита к неожиданному вопросу отнесся легко, сказал таким ужасно знакомым голосом, что текст они выучили давным-давно, а где его взять, он понятия не имеет. Ефремов? Нет, точно не знает. Но может знать Горевой. Телефон Горевого? Пожалуйста.
Он продиктовал телефон, я записал и сказал, как люблю песни его отца.
— Я тоже люблю, — ответил Никита.
...Почему-то мне никогда не хотелось узнавать о Высоцком из первых уст. Познакомиться с кем-то... Взять интервью... Сходить в Музей его памяти... Чужие оценки казались лишними.
Мне было достаточно тех штрихов, которые сами собой возникали и переплетались, уходили или оставались в памяти, да и во всей моей жизни.
Вот, к примеру, иду как-то осенью по родному Подмосковью, смотрю на желтые клены и прозрачное высокое небо и вдруг слышу, что прямо туда, в эту пронзительную высоту улетает под гитарный бой девичий голос: "Идет охота на волков, идет охота..." И одну строку девушка зачем-то путает, цитирует не совсем точно...
Конечно, женился. После долгих ухаживаний.
Или вот беседую с футболистом, которого очень любил с самого детства. И он подвозит меня домой после беседы, и тут мы как-то перескакиваем на Высоцкого, и он говорит мне:
— Видел однажды. Только однажды видел его живьем. Нет, не проси, не буду рассказывать. Володя был тогда не хорош... Я слишком люблю его, не буду рассказывать...
И я его понял: я бы и сам рассказывать не стал.
А вот еще, на каком-то рядовом педсовете запомнилась ссора двух математичек. С участием широких народных масс... И в качестве главного аргумента одна из них вдруг как рявкнет:
— Что вы тут на меня окрысились, когда меня сам Высоцкий на руках носил?!
И спор как-то стих, знаете ли, увял спор-то...
А я потом, спустя время, подошел и расспросил... Оказалось, когда-то давно, после войны, она работала молоденькой пионервожатой, а в школе был бал. И ее, королеву бала, старшеклассники на руках донесли до дома. В метель, снег, мороз... И среди этих старшеклассников был Володя...
Между прочим, поверил. Ведь разговаривали мы в переулках — между Цветным бульваром и Петровкой. Все там Высоцким пропитано. Прослужив в тех краях целый год, я многие его песни понял по-новому. И все эти переулочки исходил, осмотрел, прочувствовал...
А белый теплоход в Кижах? Все идут на экскурсию. Мы тоже собираемся и вдруг слышим из рубки на всю ивановскую... Точнее, на всю Онегу!
"Не хватайтесь за чужие талии, вырвавшись из рук своих подруг...".
Оказалось, радист расслабился. От Москвы, говорит, далеко, здесь можно Володю послушать без конспирации. А год-то 80-й... Многие песни услышал там впервые, в Кижах деревянненьких... Радист дело знал...
И на экскурсию не пошел. Какая экскурсия, в самом деле, когда "на стене висели в рамках бородатые мужчины, все в очочках на цепочках, по-народному, в пенсне...".
..."Седьмой подвиг Геракла" мы отыграли на бис. Текста у актера Горевого не было, но он знал, где его взять. Так что совет Никиты Высоцкого оказался полезным.
СЛОВО
Я помню тот день, когда он ушел от всех нас...
Я еще ничего не знал, я просто проезжал на метро Таганку и выхватил взглядом — как много людей в черных рубашках стоят у белых толстых колонн. А потом уже, ближе к ночи, позвонил мне товарищ, работавший с иностранцами, и сказал тяжело: "только что... западное радио... передало..."
С тех пор прошло почти тридцать лет. Что только не изменилось в мире и окрестностях... Раньше я свободно цитировал Блока, теперь не могу. С Есениным дело обстоит чуть получше. Скукожился Ремарк и даже Хэмингуей лишь иногда выглядывает из своего испанского окопа. Пришли новые имена. Старые растворились во времени...
А вот Высоцкий остался, он даже как-то не изменился совсем, идет рядом, по-товарищески, плечо к плечу.
Иной раз заскучаешь, включишь старенький магнитофон, достанешь кассету и бутылку холодненькой, огурчик — хорошо так поговоришь, без подвохов...
И всегда поражает его огромный словарный запас. Безбрежность лексики, им использованной. Какую только вещичку не зацепил он своим простым ясным словом. О чем только не поведал...
Вот кто-то рванул в Рязань, а внутри тебя уже поет: "Ну а кроме невесты в Рязани..."
Вот в стране аврал по спортивной части. И тут же слышишь: "Теперь кругом корреспонденты мечутся..."
А вот тоже еще — в маршрутке — вечное женское: "Приходи домой, Петя, я все прощу... Приходи, сволочь..."
И тут же я вспоминаю: "Если думаешь чего, так не мучь себя..."
...А эти чеканные строки: "Я вышел ростом и лицом, спасибо матери с отцом..." Да это же просто концепция для мужчины. Линия жизни.
Тогда, в 1977 году, я всего этого, конечно, не понимал. Но со временем Высоцкий кое-что объяснил мне. Так ведь и не мне одному...