Навстречу XVII конференции Ассоциации писателей Урала
Для чего мы пишем? Кто нас читает?
И зачем мы пишем, если никто нас не читает?
Проще сказать, пусть каждый сам с собой разбирается. Я именно так и считаю — пусть каждый, как ему нравится, так и думает, для кого и для чего, по какой причине он пишет. Но вопрос задан не простой, глубинный. Хотя многие из нас над таким вопросом пусть с натяжкой, но посмеиваются, делают вид, что их он не интересует.
Литература является одной из составляющих национальной безопасности. Нет у народа языка — нет самого народа. Язык охраняет и сохраняет литература — по крайней мере, ей от Бога поставлена такая задача. Творит язык народ. А сохраняет литература.
Бытует мнение, что большие народы менее подвержены инстинкту самосохранения, им не надо за себя опасаться. Малый народ боится исчезнуть, растворившись в большом. И его страх очевиден. Большой народ вроде бы не боится исчезнуть и раствориться в другом народе. Но и он может исчезнуть и раствориться, как это едва не случилось 75 лет назад с русским народом. С какой небывалой силой тогда заработала литература, с каким вниманием к ней отнеслось государство. И недаром ныне этого не делается. Без литературы, без Толстого, Пушкина, Достоев-
Арсен ТИТОВ
ского, Лермонтова, Чехова, Есенина, Бунина, Шолохова легче расщепить народ.
Но сейчас мы говорим не о классической литературе, а о нас самих.
Для чего мы пишем?
Начиная писать, заниматься литературой, каждый из нас чувствует в себе неодолимую жажду что-то сказать. Кому сказать? Выразить себя — это понятно. Но выразить перед кем? Для кого? Осмелюсь сказать, что каждый в начале своего литературного пути жаждет выразить себя для народа. Тайно, порой тайно даже от себя, но, начиная, мы тешим себя, что скажем что-то для большого числа людей, которые абстрактно стоят у нас перед глазами, если только не пишем для конкретного человека в образе любимой или любимого. И потом, получив, так сказать, по мордасам, художнически взрослея, начинаем — кто в тайне, а кто и открыто — сознавать, что будет великолепно, если вообще нас кто-то прочитает. Потом, еще получив по мордасам, говорим, лукавя, что не интересует, будут ли нас читать, что мы пишем для себя. Говорим, лукавя, потому что продолжаем писать для кого-то.
Табурет мастерим, копаем канаву, шьем штаны, строчим поэму — мы, хотим того или нет, все делаем с мыслью о ком-то. Иначе не выходит. Мы — создания социальные.
Теперь снова о литературе как одной из составляющих национальной безопасности.
Всякая ли она таковой является?
Всякая!
В силу того, что литература — не только язык, но еще и мысль, еще и движение души, еще и эстетическая категория, еще и императив, то есть воздействие и влияние, в силу этого литература является или созидающей национальную безопасность, или ее разлагающей. Все мы помним, как в 90-х годах настоящей эпидемией плодилась литература о бандитах, убийцах, ворах, насильниках и как ее «хавал пипл» да и сейчас еще хавает с удовольствием. Он хавает, а вор жиреет. И смотрите — судимость уже не является препятствием для места в государственной думе! А ведь когда-то судимость была препятствием для исполнения долга по защите Отечества, с судимостью не брали в армию! Замылили Толстого, Пушкина, Достоевского, Шолохова, Чехова, Есенина — и стало нормой в обществе все поганое, извращенное, вывернутое. А мы говорим, что пишем для себя!
Литература не может быть только для себя!
Сейчас в литературе и искусстве — глобальный кризис. Кажется, они полностью исчерпали себя. А может быть, не исчерпали, а достигли вершин, выше которых человеку подняться не дано, по крайней мере, на нынешнем этапе нашей жизни. Пикассо увидел это. Он сказал: «Искусство умерло, а художники остались!»
Искусство, конечно, не умерло. Оно принадлежит вечности. Но все мы — и реалисты, и так называемые модернисты — являемся традиционалистами, перепеваем, пережевываем созданное до нас. До Пушкина так никто не творил. До Толстого так никто не творил. До самого Пикассо так никто не творил. Я для краткости говорю схемой. Но они творили, как бы исходя из самих себя. Мы же, и реалисты, и так называемые модернисты, творить сами из себя не можем. Мы исходим из сотворенного ими. Мы делаем под них, даже если это рьяно отрицаем и объявляем себя творцами в первой инстанции, то есть гениями, пусть и непризнанными.
Вот так стало в нашей жизни.
Стало так, что мы сами пишем, сами издаем, сами читаем, сами плачем, а в душе все равно исповедуем, что пишем, что создаем для кого-то, для какой-то чуткой души, для народа, для хотя бы малой его части. И это естественно.
Мы отвергнуты обществом. Мы отвергнуты государством. Но мы, сохраняя литературу, сохраняем и общество, и государство.
И наверное, Господь, глядя на нас, пока еще не призывает Ангела взять в руки трубу.
Вот для чего мы пишем.