Жители Праги полными лёгкими вдыхали уходящий XIX век. Он, подобно напившемуся и наевшемуся мужлану, стоял в дверях, пытаясь обуться.
Десятилетний Франц Кафка смог убежать от строгого отца и теперь мирно бродил по лесу со своей ментальной и физической противоположностью, своим лучшим другом. Кафка называл его Айком. Остальные же обращались к нему «пожалуй, присяду рядышком, раз здесь не занято».
— А как ты думаешь, Айк, папа меня действительно любит? — спрашивал Франц у своего лучшего друга.
— Конечно, любит, Франни, дружище. Как можно не любить такого лапочку! — отвечал ему Айк и трепал его за щеку так, что Франц недовольно гримасничал и просил Айка прекратить эту «дурацкую забаву».
Франц хорошо ориентировался в близлежащих лесных просторах, даже несмотря на тот факт, что никаких тропинок и указателей там и в помине не было. Можно даже сказать, что он знал их как свои пять пальцев (или свои «шесть лапок», как утверждают некоторые кафковеды, но они слишком забегают вперёд).
Ему часто приходилось убегать от своего отца, поскольку тот постоянно пытался приучить Франца отращивать пейсы и носить кожаные перчатки знойным летом.
— Ты ведёшь себя, как еврей-антисемит, Франц! И я положу этому конец! — ругался его отец, надевая сыну на руки чёрные кожаные перчатки.
— Айк, как ты думаешь, сколько мне ещё осталось жить? — Францу больше некому было задавать подобные вопросы, отягощающие его и без того загруженную голову. Так что Айку приходилось играть роль не только хорошего друга с постоянно лучезарным настроением, но и надёжного психоаналитика.
— Ты проживёшь долгую и счастливую жизни, Франни! Долгую и счастливую. Я тебе обещаю. Пока я буду с тобой, тебе не за что переживать!
К слову будет добавить, что Айк ушёл из жизни Франца, когда тот устроился на свою первую работу. Свой уход он аргументировал так:
— Франц, ты уже большой мальчик! А мне тем временем нужно разобраться с клопами и тараканами в своей квартире, если ты понимаешь, о чём я!
Они гуляли по лесу. Франц задавал Айку много вопросов о том, как правильно укладывать кирпич, почему осенью вся листва на деревьях желтеет и опадает и как правильно мыть сковороду, чтобы не смыть случайно тефлоновое покрытие. На все эти вопросы у Айка находились прекрасные ответы, в которых он периодически поощрял Франца похвалой за такую настырную любознательность.
Медленно лес переходил в еврейское кладбище.
— Вот это я понимаю, шаббат! — довольно изрёк Айк, вдыхая кладбищенскую умиротворённость.
— Папа говорил мне однажды, что хочет, чтобы его похоронили здесь. Рядом с моими братьями — Георгом и Генрихом. А когда папа умрёт, Айк?
— Твой папа полон сил, Франц, так что, тебе не стоит переживать за него! — как всегда, улыбаясь, отвечал ему Айк.
— А что это такое, Айк? — вдруг спросил Франц, указывая пальцем на старый каменный склеп с чердаком, красивыми фресками, колоннами, широкими окнами и массивной деревянной дверью. Его окутывали корни большого дерева, которое удобно расположило половину себя на крыше склепа, а половину скрыло под земляным покрывалом, словно большой ребёнок, который стесняется кривизны своих ног и прячет их от постороннего взгляда.
— Это, друг мой, по всей видимости, склеп! — неуверенно ответил Айк.
— А что такое склеп?
— Это такие небольшие апартаменты, где спят умершие, Франни! Можно сказать, класса люкс, понимаешь?
— А зачем там двери, Айк?
— Это же люксовые апартаменты, дружок! К усопшим постоянно приходят гости: их друзья, знакомые, близкие, даже родные!
— А к чему там нужны окна, Айк? – никак не мог угомониться юный Франц.
— Ну… понимаешь, кому хочется лежать весь остаток вечности в полном мраке, в замкнутом и не проветриваемом помещении? Это, каким же садистом надо быть по отношению к самому себе!
— А папа говорит, что, когда я умру, моя душа улетит на небо, а тело останется на корм червякам.
— Франц, дружок, ты никогда не умрёшь. А, если умрёшь, то сам даже не заметишь этого. Как будто превратишься в жучка и улетишь на свет, понял? — Айк слегонца щёлкнул Франца по носу, после чего тот заулыбался и начал уговаривать Айка пойти с ним в склеп, посмотреть, что там. Разумеется, Айк был не в силах отказать ребёнку. И не думайте, будто бы Айк когда-то взял у Франца денег в долг и возвращал их ценой своего внимания. Нет, он просто был очень хорошим другом. Пускай и только для Франца.
Дверь в склеп была тяжёлая, но, несмотря на это, она легко поддалась маленькому Францу, и тот без особых усилий открыл её. В склепе было достаточно мрачно и свежо. Пахло сыростью и не стиранным бельём.
— Тут хорошо проветривается, но, кажется, здесь давненько никого не было! — сказал Франц шёпотом и вошёл внутрь.
Войдя, Франц увидел могилу практически с него ростом, накрытую огромным и тяжёлым камнем. Рядом с ней стоял небольшой столик и два стула, покрытые толстым слоем пыли и паутины. Справа была лестница на чердак.
— Надеюсь, там зал с игровыми автоматами! – сказал Айк, обратив на неё внимание. — А то я тут помру со скуки.
— Как ты думаешь, Айк, а кто там похоронен? – спросил Франц потирая нос, чтобы не чихнуть и не нарушить созданную здесь годами микрофлору. Хотя на самом деле, Франц боялся разбудить покойника.
— А ты не прочитал? На дверях же написано, что тут когда-то лежал некий Иоким Леви, но ему пришлось бессрочно покинуть это место за неуплату налогов.
Франц протёр пыльную табличку на двери и сказал:
— А ещё тут написано, что «в случае ухода и пропажи обитателя склепа, его место может навсегда занять человек, у которого получится превратить себя в насекомое». А я смогу превратить себя в насекомое, Айк?
— Это какая-то бредятина, Франц! Не смей забивать себе голову этой чепухой! — сказал Айк, пронзительно посмотрев ему в глаза, но уловив лёгкий испуг в них, он сразу же сменил тревогу на лице широкой улыбкой, которая внешне напоминала перевёрнутую радугу с ровными зубами.
— Нам нужно идти, Франни, дружочек! Не забывай, что через две четверти часа тебе ещё нужно будет выпить лекарство от излишней потливости и сухости во рту.
Франц недоверчиво посмотрел в сторону Айка, но поспорить он с ним не мог. Потому что Айк знал всё гораздо лучше самого Франца. Ведь Айк был большим. Большим и умным. А Франц маленьким, слабым и ещё совсем глупым.
А одинокий склеп так и остался дожидаться своего великого, звёздного часа.