Первые дни дома. 4-я страница дневника

Я почти не помню первых дней дома. Все очень смазано, спутано. Мы выходили гулять и Иван учил Настю кататься на велосипеде. Да, как он и хотел. Но, не совсем. Настя швыряла велосипед, потому что он не ехал. И громко кричала, так громко и пронзительно, что собирался народ. Они думали, что она упала. Не упала. Просто кричала. И Иван довольно быстро перестал учить кататься. Учили мы с мужем. Иногда. Все реже и реже. Зато часто приезжал дедушка. И Настя рассказывала ему, как мечтает научиться кататься на велосипеде. Дед ругался на нас. За то, что мы не учим. И выходил гулять с Настей. И Настя училась кататься на велосипеде. Молча. Иногда весело смеясь. И никогда не кричала. Собственно, это и был тот самый, первый, ерундовый совершенно, звоночек. И мы не придавали ему значения. А надо было? Наверное, надо. Да, надо! Вот только что мы могли сделать тогда? Поговорить?

Да, мы беседовали. И много! Сын, чьими успехами мы так гордимся, воспитывался именно на таких беседах - ни в коем случае не лекции, ни порицание, а обсуждение и, обязательно, поиск выхода из сложившейся ситуации. Я могла подойти к сыну и сказать - "Слушай, меня дико раздражает, что ты меня не услышал, причем уже третий раз, по поводу уборки в комнате. И я боюсь, что могу начать ругаться на четвертый раз, а мне так этого не хочется! Давай, ты меня услышишь и я перестану скрипеть зубами, а?". И я слышала в ответ - "Мам, я тебя понял! Но блин, мне так не хочется убираться сейчас! Но и зубами ты скрипишь отвратно! Давай искать компромисс! Предлагаю, уборку на столе сегодня, а на пол ты не смотришь. Завтра приведу в порядок пол. Годится?". Мы считали это единственным верным способом воспитания. И мы были счастливы. Боги, как же мы были тогда счастливы!!!

Конечно, никто не ждал таких ответов от Насти. Но, для нас стало большой неожиданностью то, что она не отвечала в принципе. Да, мы были готовы понимать, сопереживать, поддерживать. Но оказались бессильны перед молчанием. Нет, она не молчала все время, конечно нет! Она бодро общалась, смеялась, вполне себе такой обычный ребенок. Но не совсем. Она могла измазать стены туалета, простите, фекалиями. И на вопрос -"зачем" мы сталкивались с таким вот, абсолютным молчанием. Конечно, мы посещали психологов, а как же иначе? И они нас учили. Учили спрашивать - "может быть ты хотела что-то мне этим сказать? Может быть ты хотела порисовать? Может быть ты хотела сказать, что у тебя болит живот?".

Нас учили спрашивать. И мы старались, мы спрашивали. И глушили в себе раздражение. Глушили, затыкали в себе его изо всех сил, топя его как можно глубже каждый раз, когда она била в кровь собаку и кошку, когда рисовала фекалиями, когда испражнялась не в туалете, а на игрушки, на вещи, просто на кровать, когда рвала и портила наши вещи, мы слушали психологов и терпеливо спрашивали "может быть, ты хотела мне этим что-то сказать?". И мы слушали абсолютную тишину в ответ. Мы терпели, мы находили минутки, что бы обнять друг друга и втроем немножко посидеть. Все чаще молча, все чаще - сопереживая друг другу. Все чаще понимая, что семья, это все еще мы трое, а не четверо.

И был дед. С которым Настя была совсем другой. Первое время мы ему что-то рассказывали про Настю. Потом перестали. Потому что он не верил. Не мог поверить. Нам никто не верил, даже психологи. Нам говорили, что мы преувеличиваем, нас обвиняли в том, что мы наговариваем на ребенка. Нам говорили, что с ребенком надо разговаривать, что ему просто надо объяснить, что такое хорошо и что такое плохо. Мы старались. Мы говорили. Слушали тишину и продолжали говорить, в надежде, что сможем достучаться. Мы винили себя, мы старались, мы терпели.

И еще не понимали, что все это - самое начало, что это, мелкие шалости. Мы не понимали, что испытания, которые нам предстоят, гораздо страшнее, неприятнее, противнее. И длиться они будут не месяц, и не год. Тогда еще, мы были счастливы...