Уже совсем скоро во всех концертных залах будут греметь литавры из Ленинградской симфонии Шостаковича, напоминая нам о том, что всякая диктатура страшна, война – убийственна, а высшая ценность – это человек и его свобода. Но говорить сегодня мы все же будем не о Седьмой Дмитрия Дмитриевича, а о схожем по настроению и мысли произведении – Третьей симфонии украинского композитора Бориса Лятошинского.
Лятошинский в своем произведении затрагивает те же темы, что и Шостакович, особенно ярко они выражаются в трагическом финале, являющем собой манифест о том, что война – общечеловеческая трагедия, где нет победителей или проигравших. Такой настрой конфликтовал с правящей идеологией тех лет, поэтому композитору пришлось переписать последний фрагмент, изменив кульминацию с трагической, на победную и оптимистичную. В последней редакции, на мой взгляд, философская концепция произведения проседает и намеренно плакатное завершение портит полную картину масштабного антивоенного откровения.
Жесткая по звуку первая часть, играемая медной группой, рисует безжалостность войны, ее механическую безжизненность и отсутствие всего живого и человечного. Это рефлексия на первую половину двадцатого столетия в целом, на его идеологию, где человек и его индивидуальность стираются под натиском всеобщей индустриализации. Вторая, самая откровенная часть, играемая деревянной группой, – это трагедия человека на фоне войны, его личность, мироточащая на механизированной иконе сверхчеловека. Третья часть, отданная струнным инструментам, отводит нас к традиционным народным мотивам, которые вступают в конфликт с основной партией первой части – военизированными, машинными гармониями. Композитор, думаю, указывает на путь спасения, который он видит в христианских ценностях. Сложная для советского времени мысль, но вся эпичность действа в третьем фрагменте все-таки приводит нас именно к этому выводу. Четвертая часть, как уже было сказано ранее, в первоначальной редакции, носит характер пацифистского манифеста. Обратите внимание на звучащий в кульминации треугольник, имитирующий звон колоколов, он, на мой взгляд, подтверждает общий христианский посыл симфонии, а финалу придает характер панихиды по первой половине XX века.