(Лариса Рейснер)
О Ларисе Михайловне Рейснер – «амазонке советской литературы» – ее приятель, сын писателя Леонида Андреева Вадим писал: «Не было ни одного мужчины, который бы прошёл мимо, не заметив её, и каждый третий – статистика, точно мною установленная, – врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе». В восторге от Рейснер был и пролетарский писатель Либединский, описывая «необычайную красоту её, необычайную потому, что в ней начисто отсутствовала какая бы то ни было анемичность, изнеженность, ‒ это была не то античная богиня, не то валькирия древненемецких саг…».
Была она, к тому же, и умна, и остра на язык, что нечасто встречаешь у красивых женщин. Однажды, еще до революции, сидя в петроградском кафе, Рейснер увидела, как Маяковский вернулся за оставленной Лилей Брик сумочкой, и сказала ему: «Теперь вы будете таскать эту сумочку всю жизнь».
Вокруг Ларисы Рейснер сложилось много мифов, но оды ее красоте основаны отнюдь не на мифе. Сохранившиеся фотографии стопроцентно подтверждают это, хотя фото обычно настоящей красоты не передают. А вот насчет всего остального, особенно искренности и любви Рейснер к политической журналистике, в которой она добилась наибольших литературных успехов, есть большие сомнения.
Вот самый распространенный миф о Рейснер. Она воспитывалась в интеллектуальной, с широкими духовными запросами семье. Несмотря на то, что каждый третий мужчина, завидев ее, «врывался в землю столбом» (а потом они, наверное, все падали и сами в штабеля складывались), любила она лишь одного – поэта Николая Гумилева. Да вот незадача – он относился к ней как к одной из многочисленных своих пассий и руки и сердца не предлагал. Тогда наша Ариадна выходит замуж за революционера Федора Раскольникова и сама становится революционеркой. Свое перо она тоже отдает на службу революции, становится одним из лучших публицистов страны Советов. Ее судьба – советская сказка, которая и заканчивается, как сказка, правда, печальная: героиня умирает молодой от молока, зараженного бациллами брюшного тифа.
Такова версия жизни и смерти Ларисы Рейснер, представленная Галиной Пржиборовской в книге серии ЖЗЛ «Лариса Рейснер» и Аделью Алексеевой в книге «Красно-белый роман. Лариса Рейснер в судьбе Николая Гумилева и Анны Ахматовой». Но в этой логичной конструкции есть слабые места… Из книги Пржиборовской мы узнаем, что не только Гумилев не поддался чарам обворожительной Ариадны… Приводится письмо молодого литератора Владимира Злобина к Ларисе Рейснер, в котором тот пишет: «Мне кажется, что то чувство, которое я испытываю к Вам теперь – не может называться любовью, и потому мне пока тяжелы личные отношения». Повод для написания письма остается не очень понятным, как, впрочем, и сами отношения Рейснер и Злобина, если не считать сотрудничества в издававшихся Рейснерами журналах «Богема» и «Рудин». Но ясно, что Злобин таким образом оповещает Ларису о прекращении отношений..
Завесу тайны открывают парижские воспоминания Злобина о Рейснер 1933 г. («Амазонка»), мне хорошо известные, потому что они впервые появились в России с моим предисловием (альманах «Шпион», 1993, № 2). И вот что странно: казалось бы, нет источника о Рейснер, который не использовала бы дотошная Пржиборовская, кроме одного… очерка Злобина.
И мне кажется, я знаю, почему.
В очерке Злобина сказка Пржиборовской приобретает несколько другие очертания. Семья Рейснеров, может быть, и интеллектуальная, но, судя по описаниям Злобина, глава ее, Михаил Андреевич, профессор права, – напыщенный дурак, вместо иконы державший в кабинете начищенную медную доску с надписью: «Господи, подожди еще немножко» (!), а мать, Екатерина Александровна – «маленькая, худенькая и презлющая женщина». Злобина они принимали «всегда радушно», но, «когда визиты мои участились, я заметил не то чтобы перемену, но на меня стали иногда посматривать вопросительно и как бы с укором, особенно мать». В общем, чеховская ситуация. Тогда Злобин, видимо, чтобы отработать рейснеровские обеды (да и Лариса как женщина ему нравилась), делает девушке предложение. Но Лариса, немного помолчав, отвечает: «Нет. Я вас не люблю». Ясное дело – она любит поэта Гумилева! Но поэт Гумилев, хотя и обладал безукоризненными манерами, с влюбленными в него поэтессами особенно не церемонился, – в том смысле, что мог им предложить, словно женщинам легкого поведения, посетить гостиничный номер. Предлагал, конечно, и Ларисе, и та соглашалась (любовь!). Но в очерке Злобина о Гумилеве ничего нет, эти сведения мы можем почерпнуть из книги Пржиборовской. Ну что ж, «дом свиданий», так «дом свиданий», – Рейснер сама говорила: «За Гумилевым я бы пошла куда угодно». Всякое морализаторство по этому поводу не очень-то уместно и попахивает ханжеством. Дело в другом. Родители, очевидно, «пилили» Ларису за отказ Злобину. Других женихов, несмотря на статистический столбняк, поражавший каждого третьего встречного мужчину, почему-то до 1917 г., до Раскольникова, не наблюдалось. Что-то было, видно, такое в «античной богине», что отпугивало мужиков. Может быть, ее острый язычок. Взять хотя бы пророческую шутку о сумочке Лили Брик.
Рейснеры снова начинают активно зазывать к себе Злобина, в частности, приглашают его прокатиться на лодке по Волге вместе с Ларисой. Прокатились, потом, по возвращении в Петербург, сходили в театр. Лариса вдруг всплакнула, говорила «страстно, без конца, о «роковых ложных шагах, о рушащихся на нее «огненных стенах». Потом она сообщила Злобину по телефону, что была у портнихи, выбирала материю на подвенечное платье.
«– Вы замуж выходите? Вот как? За кого… Поздравляю…
Шаги, шепот. Это мать, очевидно, подошла послушать.
– Как за кого? Бросьте шутить, Алигьери (прозвище Злобина. – А. В.). Вечером приезжайте непременно. Я должна вам образчики показать и вообще…»
В общем, надавили на бедного Злобина довольно бесцеремонно, – в чем-то сродни тому, как Гумилев обращался с поэтессами. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов возможную пристрастность Злобина. Но дело в том, что «Амазонка» – своеобразная предыстория его письма («Я повесил трубку, сел к столу и написал амазонке письмо – краткое, но решительное»), в очерке Злобина не приведенного, зато приведенного Пржиборовской. Содержание этого письма очерку абсолютно соответствует. Более того – благодаря очерку Злобина письмо и становится понятным. Стало быть, в «Амазонке» есть немалая доля правды… Отметим, однако, что Злобин не всё понял в характере своей бывшей возлюбленной. Например, он написал, что она была «комиссаром советского торгового флота»: видимо, он даже не мог представить Ларису в роли комиссара военного флота, коим она, действительно, была. Не знал он и того, что именно Рейснер была прототипом женщины-комиссара в «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского. Но в очерке Злобина есть то, что отсутствует у Пржиборовской – правда об истинной натуре Ларисы Рейснер, похожей на натуру такой авантюристки, как, скажем, Юлия Тимошенко.
Я не могу сказать, что очерк Злобина «отменяет» книгу Пржиборовской, но он напоминает паззл, который, будучи вставлен в пустующее место уже готовой мозаики, вдруг совершенно меняет уже сложившуюся картину. Обнажается каркас расчета в «романтическом замужестве» Ларисы с большевистским функционером Раскольниковым. Ведь товарищ Раскольников вынужден был ублажать не только жену, но таскать повсюду ее семейство («реввоенсемейство»), устраивая Михаила Андреевича и Екатерину Александровну на выгодные и, что самое поразительное, политические должности в структурах военного (!) флота. Когда же т. Раскольников, как следует из переписки Рейснер с матерью, решил, будучи послом в Афганистане, умерить аппетиты «реввоенсемейства», последовало сильнейшее охлаждение к нему со стороны Ларисы, приведшее к окончательному разрыву. Однако же Раскольников и после этого совершенно здраво убеждал Ларису: «Только ради всего святого, во имя революции (хм! – А. В.), не унижайся до жалкой роли любовницы какого-нибудь женатого человека. Тебя, с твоей принципиальностью, с твоей способностью любить, с твоей неукротимой ревностью, это истерзает и исковеркает. А в таком случае твоему творчеству наступит конец». Кстати, сохранились письма Раскольникова к Ларисе, в которых он с любопытной для психоаналитика обстоятельностью повествует о суде над Гумилевым и его расстреле.
Похоже, насчет «способности любить» Ларисы Раскольников ошибался. После расставания с ним Рейснер «унизилась до жалкой роли любовницы» не просто «какого-нибудь женатого человека», а соратника Ильича по имени Карл Радек, мягко говоря, не красавца, а жестко выражаясь, напоминающего насекомое. И что удивительно – вопреки предсказанию Раскольникова, такое положение Ларису вовсе не «истерзало и исковеркало», ее творчеству «не наступил конец», напротив: книга за книгой выходят недурно написанные политические очерки Рейснер: «Гамбург на баррикадах» (1924), «Афганистан» (1925), «Уголь, железо и живые люди» (1925), «В стране Гинденбурга» (1926) . Стало быть, не было у нее особой принципиальности и способности любить, ну, а что касается ревности… Не будет такая красавица ревновать к жене эту рыжую немочь – Радека… А вот использовать – будет.
Относительно же творческой искренности Рейснер надо сказать вот что. Своим истинным призванием она считала не публицистику, а стихи и прозу. Но большевики их не признавали и не печатали, если не считать «Азиатских повестей», тоже написанных в очерковой манере. О дореволюционном творчестве Рейснер в БСЭ 1941 г. сказано так: «декадентка», автор «вялых изысканно-символистских стихов». К сожалению, последняя оценка БСЭ – верна. Вот строфа из стихотворения Рейснер «Эрмитаж» (1915):
Сегодня, как вчера, озлобленно-усталый
Я отдохнуть пришёл в безлюдный Эрмитаж.
И день благословил серебряный и талый,
Покрывший пепельной неясностью порталы,
Как матовым стеклом анатолийских ваз.
Претенциозная графомания, конечно, с нечистой рифмой «Эрмитаж ‒ анатолийских ваз». Но Рейснер эту графоманию любила. Может быть, она после 1917 г. порвала с «декадентством» и «символизмом»? Если и порвала, то не по своей воле. По-настоящему ей были близки именно «декаденты» – акмеисты и символисты. Подтверждение: письмо Анне Ахматовой от 24 ноября 1921 г., посланное из Кабула, где в ту пору жила Лариса с Раскольниковым – советским послом в Афганистане: «Дорогая и глубокоуважаемая Анна Андреевна! Газеты, проехав девять тысяч верст, привезли нам известие о смерти Блока. И почему-то только Вам хочется выразить, как это горько и нелепо. Только Вам – точно рядом с Вами упала колонна, что ли, такая же тонкая, белая и лепная, как Вы. Теперь, когда его уже нет, Вашего равного, единственного духовного брата, – еще виднее, что Вы есть, что Вы дышите, мучаетесь, ходите, такая прекрасная, через двор с ямами, выдаете какие-то книги каким-то людям – книги, гораздо хуже Ваших собственных». А в конце письма – приписка: «При этом письме посылаю посылку, очень маленькую, "немного хлеба и немного меда"». «Немного хлеба и немного меда» – это цитата не из Демьяна Бедного, а из Осипа Мандельштама, другого видного акмеиста. Но даже в этом, казалось бы, искреннем письме настоящей искренности нет. Газеты привезли Рейснер не только известие о смерти Блока (7. 08. 1921), но и о расстреле Николая Гумилева (24. 08. 1921), бывшего возлюбленного Ларисы и бывшего мужа Ахматовой. Но о нем в письме нет ни слова! Так что у «духовного родства» Рейснер с акмеистами были вполне конкретные пределы – карьерно-политические. О Блоке, авторе «Двенадцати», ей было писать не боязно, а вот о Гумилеве, за которым «бы пошла куда угодно», боязно: а вдруг Ахматова кому-нибудь покажет письмо…
И еще один штрих к портрету Ларисы Рейснер 20-х гг.: верующая в юности, особенно в пору знакомства с Н. Гумилевым, стала одним из оголтелых хулителей христианства в советской печати…
Не думаю, что судьба Рейснер сложилась бы счастливо, если бы ее не постигла нелепая ранняя смерть. Политика, да еще приправленная постельными связями – ненадежное в те годы поприще. Проживи Рейснер на десяток лет подольше, потянули бы ее за связь с троцкистом Радеком на Лубянку, да и за письма самому Троцкому из Афганистана тоже. А бывший муж-«невозвращенец» Раскольников? И повторила бы она судьбу Лары из «Доктора Живаго», прототипом которой, по уверениям Пастернака, она являлась. Так что девиз дураковатого папá Ларисы «Господи, подожди еще немножко» ей не очень подходил. Трагическая смерть в 30 лет для нее, быть может, была избавлением (в том числе и нравственным).
