Позвонила наша деревенская фермерша, у которой опоросилась свинья, и попросила сделать укол – у бедняги свиньи мало молока, а поросята тоже есть хотят, оказывается. Пришла я, вся в образе деревенского доктора, на нерве, глаз горит, руки держу вверх, чтоб инфекция не прилипла.
Набрала в шприц лекарство, 5 кубиков. Как раз для животного весом до 200 кг, написано (тут я немного занервничала), пошли в хлев. В загончике лежит свинья, такая себе свинья. «5 кубиков, это мы промахнулись, – говорю, – надо было брать 15, а то ее родственник по отцовской линии явно бегает в Африке среди бегемотов».
Подошла поближе, свинья, надо сказать, лежит в полном изнеможении («Совсем недавно разродилась, бедная»), и только время от времени в животе назревает рык, а из пятачка дымок вырывается. Ну, спиртом за ушком смазали, дезинфекция полная, ватка даже почти не почернела, хозяйка встала около ее морды, я со шприцом решительно так наклонилась… замахнулась как следует, шприцом тюкнула, надавила, и иголка начала сгибаться… надавила покрепче – гнется дугой! Это вам не что-то! Это годовая щетина и полтонны чистейшего сала!
Тут животина, кажется, сообразила, что совершается насилие, а сало надо беречь, ибо зима близко, это со всех экранов говорят, и начала подниматься.
Я отскочила, на свинье шприц за ушком болтается, как новогодняя сосулька на елке, свинья на меня смотрит, а из пасти аж искрит уже.
Ну у меня волосики дыбом, руки вверх опять же. И вдруг хозяйка наклоняется к этому чудовищу, обнимает так за шейку нежно и говорит: «Тише, Машенька, тише!»…
Ну, а дальше я все-таки вкатила кривой иглой все 5 кубиков своей тезке, молоко пошло и поросята получились прехорошенькие. Хоть сырыми на стол!
