Оголодалый, злой ветер скачет бурой степью, воет зверем раненым, поднимает шторм на море диких трав и режет жилы новых рек, бежит, бежит и несёт с собой зиму, бежит, и шкура его седа от инея, бежит, и с нелинялого меха кропится кровь - холодной сталью в землю.
Тракт змеёй вьётся по пыли степи, тревожа ковыль, и я спляшу с сотнями сотен змей, вскрою веки рассвету, обломаю свой лёгкий на взмах клинок - а тебя найду, отыщу, мой милый, за пятью дверьми, за семью смертями.
На тебя, мой милый, уж готовы сети: тканы да в печали-горе из сожжённых следов, лживых слов и дурмана полыни с клевером; от костров, рассыпанных мной поперёк дорог, не уйдёшь живым, изловлю тебя, аки дичь, изловлю, потому что мой.
Ночь тебе обернётся лютой сворой, не сомкнёшь ты глаз - будешь слышать хриплый вой за десятки миль, не спасёт ни приют, ни меч. Но я дам тебе фору, обожду три дни - попетляй, мой милый, позабавь меня; догорят когда два и один закат - срок погоне, и охота найдёт и в степной груди, и во леса чреве; не уйдёшь, не уйдёшь, потому что мой.
А в силки как вступишь - прекратит свой бег ветер-зверь, и железо в земле прорастёт огнём, и зардеется ночь алым пламенем, что родило звёзды, что седы, как лунь, что летает с зверем, имя коему - дикий норд.
В силки вступишь, моей сворой гоним - и я буду рядом, чтобы видеть твои глаза. А подымешь взор свой незверий, ночи темней и мятежней бури -
отпущу без слов,
чтоб погнаться вновь.
Так продлится бег до конца веков: будет мороком явь, слепота прозреньем, отраженье звёзд - самой верной картой, и коль сам не придёшь на отданье мне, кольца рук и ночей вереницу не разомкнёшь - будем мы бежать, будут шкуры - полинялый иней, будет сталь в земле и земля в огне, а придёшь - волчьи челюсти враз сомкнутся на волчьей холке. Зверь пожрёт сам себя, встанет лёд на реке и погибнет ветер.
Не ходи ко мне на поклон - дам тебе три дня, чтобы спутать след.