Как известно, депутаты – существа организации разной и сложной. Одни нежны, как мимозы, и плачут на награждениях и на поминках, и подают в суд на вся и всех на каждом шагу. Всякий взгляд косой и прямой – их ранят, и когда никто не смотрит – ранит, и всякое слово колкое оставляет шрамы в их душах, и годами они сочатся гноем. А ежели с ними не разговаривают, то и это их оскорбляет, а ежели о них говорят – уж подавно у них начинаются и приступы желчи, и колики, и несварение желудка.
Есть иные – у них вместо кожи – шкура бронтозавра. И они ничего не замечают. Как говорится, хоть плюй в глаза, хоть… чего другое. Недовольство Народа – тьфу, гнев Народа – тьфу. С такой шкурой разве чего почуешь! В мировом масштабе – все это мелочи. И от Налоговой шкура им помогает, и от всяких прочих, которые с пиками, с саблями, с аркебузами. Только щекотно чуточку, может, иной раз бывает. Ежели сам Губернатор бровь поднимает – остановятся, призадумаются, в затылке почешут, да чего-то как-то не в природе их долго думать-то, и идут себе дальше – медленно, неторопливо. И чистая полоса пространства освобождается у них за спиной, где ни конь копытом не бьет, ни трава, ни дерево не растет. Только мертвая тишина одна. И чистое место под будущее. Так они идут себе да идут, пока кто-нибудь ушлый ни разложит на их пути противотанковые мины.
Ну, и есть переходные виды – то они вроде земноводные и квакают, и по земле елозят, а то вроде уж они птицы – и полет их высок, и все прежнее с высоты видится таким мелким… А потом глядишь – уж снова квакают, и ползают, и комара ловят, и Губернатору в рот заглядывают.
Но случаются у депутатов повальные эпидемии, кои не щадят ни тонких, ни прочных, ни переменчивых. Бывает ветром тревожным надует, и начинается великий падеж. И проверенные средства не помогают: клясться, дарить деньги, лизнуть, много улыбаться, лебезить, заискивать, обратиться к надежным посредникам. Что ни сделай – все бесполезно. Просто черные какие-то времена. Кали-юга и Рагнарек. От депутата к депутату идет неизлечимая хворь. Плачут они, бьются в падучей и пишут страстные заявления: «Отпустите ради Христа! И забудьте, что я когда-то жил на этом свете! Прощайте! Не поминайте лихом!»
- Я – старый, больной человек, - говорит один и слагает полномочия.
- А у меня бабушка заболела, - говорит другой, - семейные обстоятельства.
- А я и не жил еще толком. Хочу по свету поездить, мир посмотреть, - говорит третий.
А четвертый и пятый просто сидят, смотрят на свет в маленьком окне и уже почти не разговаривают. Потому как за них партия думает, и прокуратура, и, кажется, кто похуже.
Ведь не всех прощают, не всех забывают, не всех не поминают лихом. И от этого прочим как-то не по себе, как-то им сильней нездоровится: у кого рвота откроется, у кого – понос. Ходят бледно-зеленые и как будто чуточку заплесневелые даже – в духе лучших французских сыров. И стараются по возможности не привлекать внимания. И все снятся им Майами и Ницца…
Да ведь разве хоть что-то поможет, ежели пришли последние времена?! Всякий думает: «Уж не я ли следующий?» - и крестится, и кладет поклоны, и псалом «Живый в помощи» читает с ошибками. Но все помнят, как ходил один с ладанкой заговоренной, да сгинул. А другой всегда имел при себе святую воду в бутылочке, а в друзьях – великих молитвенников, да это ему не помогло.
Нестор Толкин