Как поется в «Балладе о красках», «был он рыжим, как из рыжиков рагу, рыжим, словно апельсины на снегу». Понятно, что и прозвище у пацана было соответствующее - иначе как Шурка-Рыжий его никто не звал.
И не только потому, что хотели обидеть мальца, а больше для отличия от брата-погодка Мишки, который - опять же напрашиваются слова песни: «А другой был черным-черным у нее, черным, будто обгоревшее смолье». Братья Цыплины росли с мачехой, которая заботилась о них не хуже, чем о родных, поскольку своих детей у нее не было - замуж за фронтовика-инвалида, вдовца, вышла уже в возрасте, хотя не в таком, когда радость материнства уже заказана.
Шурка в отличие от довольно шубутного брата рос спокойным, говорил мало. Силой, как и ростом, его Бог не обидел, да и ума хватало, особенно деревенской смекалки. Однако так уж получилось, что где-то еще в начальных классах стал он второгодником и оказался с младшим братом за одной партой, то есть в том самом классе, в котором училась и я. На полголовы выше других, Цыплин-младший особого беспокойства учителям не доставлял, одноклассники тоже не страдали от него, даже девчонок-озорниц пальцем не трогал, хотя те и напрашивались порой на это, задирая Рыжего.
И вот перед этим бывшим увальнем я до сих пор (а прошло уже, считай, более полусотни лет) чувствую свою вину и страдаю от этого неимоверно. И ведь росла-то отчаянной, вовсе не трусливой, а тут испугалась, просто онемела от страха.
…Наша учительница Полина Николаевна была из тех, кто зря не обидит, но и не похвалит. Мне, первокласснице-отличнице, чаще доставалось второе. А когда речь заходила о праве позвать учеников с перемены на урок при помощи обычного школьного колокольчика, тут это надо было заслужить. Такое счастье даже мне выпадало не так уж часто.
Наша сельская школа, вернее, ее начальные классы, располагалась тогда на втором этаже бывшего магазина купца Шагова. На перемену все сбегали по крутой лестнице, даже зимой, поскольку щелястый «клозет» находился во дворе, где и побегать можно было. Тот же, кто заслужил право позвонить на урок, вниз не спускался, с нетерпением ждал, когда Полина Николаевна даст ему грязно-желтый колокольчик и разрешит позвонить во дворе.
Как самую драгоценную ношу держала я в руках заветный, весело звенящий предмет. И вдруг колокольчик замолк. Я с ужасом увидела, что он лишился «языка», отлетевшего куда-то в сугроб. Все уже поднялись в класс, а я все искала маленькую железочку. Откуда-то рядом оказался Шурка и пытался помочь мне, старательно разгребая снег. Но увы!
С самым разнесчастным видом я стояла перед учительницей, плача невидимыми никому слезами. А Полина Николаевна строго выговаривала:
«Как это ты могла потерять? Он ведь был крепко приделан. Все, теперь тебе нельзя доверять звонок. А может, кто-то брал у тебя его?» И тут я «сообразила»: «Это он потерял», - показав на Цыплина-старшего. Понятно, что следующая порция выговора досталась ему, недоуменно хлопающему белесо-рыжими ресницами. И ведь ни слова не произнес в оправдание, растерянно глядя то на «малявку», то на учительницу.
Мне же восстановленный звонок предлагали и впредь, и ведь брала, с гордым видом брала: «Заслужила очередными пятерками». Только радость от такого доверия почему-то пошла на убыль. Предательница - она и есть предательница. Подвела под монастырь мальчишку со своей же Заовражной улицы, струсила, гадина.
Это чувство гложет меня всю жизнь. Может, потому и не делала ничего такого, за что потом было бы нестерпимо больно. И ведь могла извиниться перед парнем, покаяться. Нет, не сделала этого вовремя, а после школы Шурка уехал сначала на целину, потом куда-то на Север. Каждый раз, приезжая из Елабуги на свою малую родину, хочу встретиться с ним, поговорить по душам, но время наших визитов в родные края не совпадает. Видать, так и умру с этим грехом.
Прости меня, Шурка, прости! Честное слово, никого, кроме тебя, я в этой жизни не подставляла. Давно это было, очень давно, да и умишка еще тогда у меня было кот наплакал, а вот гложет вина за свою подлость. Может, успею еще «исповедаться». А ты живи долго, не покидай этот мир, как это сделал твой младший брат, что уже несколько лет покоится на погосте. Память услужливо подсказывает мне его прозвище - Чилим. Почему Чилим, мы тогда этого не знали, а дразнила, как и тебя. При чем здесь земляной орех? Не потому ли, что так прозвали одного из героев книги «Буря на Волге» нашего земляка Алексея Салнина?