Когда тебя понимают
Дорогие друзья, теперь на нашем сайте вы найдете отрывки не только из детских книг, которые вот-вот «выйдут в люди», но и фрагменты «взрослых» новинок. Ведь, как мы не устаем повторять, начитанным детям полагаются не менее начитанные мамы и папы!
Сразу после новогодних каникул в магазинах появится небольшая зимняя книжка шведского писателя Фредрика Бакмана «Две новеллы», опубликованная в издательстве «Синдбад». Автор романов «Вторая жизнь Уве» и «Бабушка велела кланяться и передать, что просит прощения», Фредрик Бакман знаменит тем, что его произведения – это современные притчи на вечные темы, эдакие сказки для взрослых.
Сегодня мы предлагаем вам отрывок из новеллы «И с каждым утром дорога домой становится все длиннее».
***
К каменной ограде прислонены грабли. Рядом лежат три цветочные подпорки в пятнах влажной земли. На земле стоит сумка, из кармашка точат очки. На табурете забыт микроскоп, с крючка свисает белый халат, под ним — красные туфли. Дед сделал ей предложение тут, у фонтана, и здесь до сих пор повсюду виднеются бабушкины вещи. Мальчик осторожно прикасается к шишке у деда на лбу.
— Больно?
— Ничего страшного.
— В смысле изнутри. Изнутри тебе больно?
— Теперь все меньше и меньше. Хорошая это вещь — забывать всякие вещи. Заодно забываешь и такие, от которых больно.
— А что при этом чувствуешь?
— Как будто вечно роешься в карманах. Сначала из них пропадают разные мелочи, потом вещи покрупнее. Начиная с ключей, заканчивая людьми.
— Тебе страшно?
— Немножко. А тебе?
— Немножко, — признается мальчик.
Дед усмехается:
— Зато медведи держатся подальше.
Щека Ноя прижата к дедовой ключице.
— А когда забываешь человека, ты забываешь, что ты его забыл?
— Нет, что забыл, иной раз помню. Такое забывание хуже всего. Это как оказаться внутри циклона. Заставляешь себя вспоминать изо всех сил, так что вся площадь ходит ходуном.
— Ты поэтому такой усталый?
— Да, иногда ты как будто заснул засветло на диване, и вдруг проснулся, когда уже темно, и не сразу соображаешь, где ты. Я на какие-то мгновения попадаю в космос, а потом приходится моргать, и тереть глаза, и заставлять мозг проделать несколько дополнительных шагов, чтобы вспомнить, кто я и где я. Чтобы вернуться домой. Дорога с каждым утром становится все длиннее и длиннее — дорога из космоса домой. Я иду под парусом, Нойной, по огромному и неподвижному океану.
— Вот же засада, — огорчается мальчик.
— Да. Самая-самая-самая что ни на есть засада. Почему-то считается, что первыми исчезают место и направление. Сперва забываешь, куда идешь, потом — где ты был, а потом — где ты есть… или… или в обратном порядке… я… мой врач как-то так говорил. Я пошел к врачу, и он что-то сказал в том смысле, или это я сказал. Я сказал: «Доктор, я…»
Он стучит по вискам, все сильнее и сильнее. Площадь приходит в движение.
— Это ничего, — шепнул мальчик.
— Прости, Нойной.
Мальчик гладит его по руке, пожимает плечами:
— Все хорошо. Я тебе, деда, дам воздушный шарик. Возьмешь его в космос.
— Шарик мне не поможет, я все равно исчезну, Нойной, — вздыхает дед.
— Знаю. Но ты его все-таки получишь на именины. В подарок.
— По-моему, это ни к чему, — улыбается дед.
Мальчик кивает.
— Если будешь держать его в руке, то вспомнишь, что перед тем, как ты отправился в космос, кто-то вручил тебе шарик. Самый никчемушный из подарков, ведь воздушный шар в космосе вообще НИ ДЛЯ ЧЕГО не нужен. И тогда ты засмеешься.
Дед, закрыв глаза, дышит мальчику в волосы:
— Это лучший подарок из всех, какие я получал.
Озеро сверкает, их ступни движутся тудасюда, штанины развеваются от ветра. На скамейке пахнет водой и солнцем. Люди не знают, что и у воды, и у солнца есть запах, просто, чтобы различить их, надо забраться подальше от всех других запахов. И тихо сидеть в лодке, расслабиться, чтобы было время мысленно полежать на спине. Озера как мысли: и те и другие требуют времени. Дед клонится к Ною и дышит как в начале долгого сна, он становится меньше, Ной больше, годы позволяют им встретиться где-то посередине. Мальчик показывает на дорогу по ту сторону площади, перекрытую металлическим заграждением и большим предупреждающим знаком.
— Что там случилось, деда?
Дед моргает, не поднимая головы с плеча внука.
— А-а-а… та дорога… видимо, она… она закрыта. Ее размыло дождем, когда бабушка умерла. Ступать на нее теперь слишком опасно, Нойной.
— А куда она вела?
— Это была кратчайшая дорога. По ней я каждое утро в два счета добирался домой — проснулся, и сразу дома, — бормочет дед, постукивая себя по лбу.
Мальчик собрался задать новый вопрос, но дед его опережает:
— Расскажи еще про школу, Нойной.
Ной пожимает плечами.
— Мы слишком мало считаем и слишком много пишем.
— Это вечная история. Ничего они не понимают, в этих школах.
— И я не люблю уроки музыки. Папа хочет, чтобы я научился играть на гитаре, но у меня не получается.
— Не переживай. У таких, как мы, Нойной, иная музыка.
— И мы без конца пишем сочинения! Как-то учительница велела написать, что мы считаем смыслом жизни.
— И что ты написал?
— Общение.
Дед закрывает глаза.
— Это лучший ответ, какой я слышал.
— Учительница сказала, что надо дать более развернутый ответ.
— А ты что?
— Я написал: «Общение. И мороженое».
Дед надолго задумывается. Затем спрашивает:
— А какое именно мороженое?
Ной улыбается. Хорошо, когда тебя понимают.