А пелись частушки не только на застольях и по праздникам, пелись за прялками, ткацкими станами, перед зыбками...
Пора спать, пора спать, –
Восемь отцов – одна мать...
Эту частушку я услышал от совершенно безграмотной старухи, она называла ее пригудкой. Дочь привезла из города сынишку, оставила и снова уехала в город. «Хвост морковкой – и укатила, – обижалась старушка на дочь, – а мать мучайся...»
Поразительно, сколько искренней боли, теплых, а то и мрачных воспоминаний я услышал о деревне... в Москве! Да что говорить: Москва, Рязань, райцентры – из деревень. Если не отцы, так деды, не деды – так прадеды из деревни: – «Чаво?» – а сама или мать ее – из села их. Сразу узнаешь, убегут и напирают на «чаво», а послушать – откуда-нибудь из Перпердищева. «А мене и тут хорошо!» Или «фатай и клади мене в мяшок!»
Вот куда я залетела,
Куда черт меня занес,
Лучше б я сидела дома,
Работала на колхоз!
Получили денежки – страховку за сожженные своими руками дома – и уехали из этой «неперспективной», и вовремя: теперь деревня съедает деревню, жгут старые срубы, оставшиеся пустыми дворы – на дрова...
Из Перпердищева. Это они пели, когда землю давали по едокам, хвалили советскую власть (они раньше всех смекнули, кому надо угодить, чтобы пригреться по городам, не платить «эти налоги»):
Рассыпься, горох,
На четыре части,
Ах, что же не сплясать
При Советской власти!
Колхозы, совхозы, глады и моры, потом тридцать третий – всех хуже, когда «руки-ноги опухали, на дорогах подыхали». Спросишь про старые времена какого-нибудь древнего старика, силится вспомнить что-нибудь хорошее – вспомнить нечего: «Лаптей не снимали...» Рождались в народе какие-то песни – не песни, какие-то причты, предсказания, что ли...
Будут глады и моры,
Будет всемирный потоп... –
апоет какая-нибудь старушка, встряхнет медяками в алюминиевой кружке на паперти, так мрачно, со старческими слезами на глазах, что содрогнешься...
Война. Похоронки – вдовьи слезы... Казалось бы, до частушек ли в такие мрачные времена, до песен ли? Но пели песни, и частушки, и на балалайках играли... Как во времена Ноя: дождь все лил и лил, заливало крыши, а пели, женились, рожали...
Я спала, меня будили:
«Вставай, алые цветы,
Твоего отца убили,
Сиротой осталась ты».
Через поле яровое,
Через райпотребсоюз,
Из-за Гитлера косого
Старой девой остаюсь.
Сыграй, Ваня, елецкого,
Елецкого, елец!
Красна Армия дерется,
Скоро Гитлеру конец.
Война породила свои песни, частушки. На фронт ушли отцы, братья, женихи. Рязанских невест с воем и плачем сгоняли на лесоразработки, копать окопы, на заготовку торфа...
Никто замуж не берет,
Говорят: «Торфушки»,
А мы не сами от себя,
От немецкой пушки.
Жизнь не остановилась: любили, ненавидели, страдали:
Полюбила лейтенанта,
Оказался – старшина,
К нему приехала жена
И четыре пацана.
Шла война, и жизнь шла, несмотря ни на что. Уговаривали женщин, уговаривали женщины:
Не носить тебе, залёточка,
Широкого ремня,
Не найти тебе, мой милый,
Уважительней меня.
С войны приходили «излом да вывих», женский труд был невыносим, и пелись частушки самые сокровенные, искренние, пронзительные до слез.
Во колхозе «Красный Бор»
Переделали меня:
Я и лошадь, я и бык,
Я и баба, и мужик.
И сколько страной правил вождь всех народов, мудрейший из мудрых, ночами бдящий в Кремле, – все время люди верили, что Сталин не знал, не видел, что творилось в колхозах. Это тоже черта русского человека: «царь хороший», «министры – хамы и воры», ему не докладывают, занят. Это теперь и наши президенты взяли на вооружение: выбрасывают министров, сами остаются. Десятилетия. И тогда так было. Занят он великими делами, думами о народе, некогда: «Он наш корабль к победам вел сквозь годы...»
Но вот и кончилась война, слава богу, а Сталин все еще не знает ничего о простом народе.
Дорогой товарищ Сталин,
Ты не знаешь ничего:
Шестьдесят четыре девки
Обнимают одного!
Продолжение следует
Author: Киляков Василий
Другие истории этого автора здесь, и здесь, и здесь, и здесь Книга Василия Килякова здесь