Cайгонский рок. Нет, это не наш доморощенный рок в исполнении «питомцев» небезызвестной легендарной кафешки, чьё настоящее название не оставило следов в памяти, но сохранилось экзотическое прозвище с ароматом далёкой и потому особенно тревожащей тропической романтики — «Сайгон». Нет, самый настоящий рок Южного Вьетнама.
Лейбл «Sublime Frequencies» извлёк на свет божий из небытия записи сайгонских рокеров конца 60-х — начала 70-х годов и издал их двойным LP.
Гниющий плод по-особенному сладок. Хотя ни его гниение, ни продукты разложения приятности не доставляют, но глядя с отстранённой высоты понимания места этого процесса в природе, понятно, что тем самым растение даёт почву и жизнь новым поколениям. Однако тому, кому довелось отведать упавшие и ещё целые плоды, запоминается не жижа в траве, а мгновение сладости. Представляемый сборник — наверное и есть привкус этой сладости. Может быть она — это лучшее, что осталось после двух скоротечных десятилетий существования «Республики Вьетнам». По прошествии веков в первую очередь будут интересны не полководцы и подробности битв, а чем жили и дышали люди ушедших эпох.
Для одних Сайгон был столицей марионеточного государства, полностью подчинённого интересам сильного и наглого захватчика, свято блюдущего интересы своих денежных мешков и не гнушающегося ради них никаким преступлением, без зазрения совести и сомнения цинично разменивающего на мелочь жизни и своих солдат, и жизни солдат союзников, не говоря уже о жизнях имеющих смелость противостоять ему. Для других это государство было «оплотом демократии, свободы и прогресса в Индокитае», полем битвы с вездесущим дьяволом в лице «мирового коммунизма». Мелкой свободы мелкого обывателя гнить среди множества отчаянно лелеемых своих вещей. И большой свободы крупного обывателя-хищника безраздельно иметь и пользовать этого мелкого обывателя.
Но есть и третий Сайгон. В таких местах смешения людей и коловращения событий возникает своя особая нервная атмосфера неопределённости настоящего и туманности будущего — но и, вместе с тем, освобождения от обыденности повседневных норм и обязательности рутинных правил. Этакий бесконечный карнавал в блеске неона ночных клубов, больше похожих на бордели, и борделей, маскирующихся под респектабельные заведения, многоязыкой и многоликой толпы на улицах, для неопытного взгляда новичка хаотически суетящейся в достижении неведомых и непонятных целей, солдат и авантюристов, журналистов и таксистов, подпольщиков и торговцев, клерков и бродяг. С растворённым в воздухе щекочущим нервы адреналином близкой войны и ожидания единственной и последней определённости, которая не минует и не обманет никого. Но кого-то раньше, а кого-то позже.
Такой карнавальной атмосферой пропитаны многочисленные приключенческие книги и фильмы, от пиратских романов до фантастических боевиков. Она крайне привлекательна для современного горожанина, закованного в кандалы постылого скучного бытия бетонных джунглей и замкнутого круга бессмысленного бега, с каждым витком только лишь приближающего к бесславному концу. Манит смутными надеждами, необычайными приключениями и непременным вольнодумством, таким обязательным и необходимым для познавшего смуту письменных знаков, прочитавшего «несколько книг» и знающего «радость печатного слова». Наверное, именно это связало Сайгон и «Сайгон», дав одному имя другого.
В реальности обычно всё оказываается куда непригляднее: толпы солдат и авантюристов — сущая напасть хуже саранчи и опасная обуза для местных жителей; пиратские республики — сборища жёстко организованных и жестоких до потери человечности уголовников без тени романтических побуждений, живущих сугубо «по понятиям»; философствующие за чашечкой кофе у барной стойки вольнодумцы, непризнанные поэты и гении — полуопустившиеся алкоголики и наркоманы, а хиппующие апологеты свободной любви — распущенные гулящие юнцы и девицы, свободные единственно от всякой самодисциплины.
Но остаётся всё же тоска по утраченной любви и свободе, отблеск которых как-то светит в непроглядной тьме. В жизни воина случаются мгновения отрешённости и подвига, когда на грани между жизни и смертью существует только стрела, разящая цель и эта стрела — он сам; в жизни философа и поэта мгновения наедине с пером и бумагой — и будущими читателями, а артиста — на сцене или у стойки микрофона в студии, когда жизнь обретает смысл и его зримое воплощение, подлинность чего останется на плёнке и единственно для грядущих поколений составит действительную суть жизни этого человека и скажет что-то им о жизни окружавших его людей. Пусть не гениально, не всегда совершенно, а то и наивно, но если уж это пройдёт через годы и заинтересует потомков — значит этот миг был.
Думаю, что представляемые песни — как раз вот такой отсверк, осколок и действительное наследство тех мест, событий и эпохи. Врядли они вызовут особый восторг музыкального критика и откроют что-то новое и небывалое в музыкальной науке, но мне слушать было интересно. Увы, нам доступен только собственно звук и интонации, а смысл слов надолго останется непонятным — пока кто-нибудь не возьмётся перевести, но, боюсь, такие мысли долго не посетят головы знатоков вьетнамского языка. Может быть, узнав тексты, мне захотелось бы забрать все хорошие слова обратно. Но пока этого не случилось, остаётся пребывать в счастливом неведении и питать приятные иллюзии, что чутьё меня не подвело.
* * *
Сперва думал, что это будет собрание припопсованных приторных мелодий а-ля прото-Алла-Пугачёва-стайл (по доносящимся слухам, стилистика «Миллиона алых роз» по сю пору остаётся самой востребованной и массовой в Юго-Восточной Азии и на Дальнем Востоке) или что-то в духе игривого easy listening. Однако, был приятно поражён: действительно, без дураков — рок. Я бы сказал, тяжёлый. Не без налёта вторичности и мимолётности, а местами и действительно не без розовой приторности, но безусловно представляющий собой интересное и незаурядное явление на пересечении различных традиций и направлений. С минимумом нарочитого «национального колорита» и механического внедрения элементов «народности», но тем не менее своеобразный.
Чур на первой-второй песне не смеяться — вокал у тамошних исполнителей специфически высокий (к тому же, подозреваю, ребятки старательно выпендривались), а вьетнамская фонетика в сочетании с музыкой в стилистике где-то между Джимми Хендриксом и «Дорз» сперва вызывает улыбку. Потом желание смеяться почему-то пропадает.
Ниже привожу попытку перевода аннотации — результат совокупления транслейт.ру и моих мозгов, поэтому, кто язык знает, ногами не бейте, а поправьте, если что.
Сайгонский рок и соул: классические вьетнамские треки 1968—1974
Долгожданное вторжение во вьетнамский рок, поп и соул конца 1960-х и начала 1970-х наконец случилось. «Сайгонский рок и соул» оправдывает надежды ретро-коллекционеров мира, тщетно искавших многие годы — и оправдывает невероятно. Каждая песня — минишедевр, будь это тяжелая кислотная рок-психоделия, духовые и гитары, пропитанные фанковыми ритмами, или захватывающие соул-баллады, отражающие жизнь военного времени.
Дорожки, формирующие эту коллекцию, прорубают окно в богатую музыкальную вьетнамскую музыкальную сцену, которая долго была в тени и по большей части забыта. Поскольку сфера электрической вьетнамской музыки 1960-х и 1970-х начинает выявляться, становится очевидно, что она в то время была среди самых тяжелых и самых эклектичных музыкальных сцен Юго-Восточной Азии. Эти песни рассказывают о войне, любви и что война делает с любовью. Все они были записаны на кустарных студиях и даже армейских объектах США во время бушевавшей вьетнамской войны, и были выпущены горсткой сайгонских звукозаписывающих компаний на виниловых сорокопятках и бобинах или кассетах.
Вестернезированные формы музыки во Вьетнаме появились в конце девятнадцатого века и особенно в начале двадцатого столетия под влиянием французских колонизаторов. Tan Nhac (современная музыка) всегда объединяла местное и интернациональное звучание и продолжала развиваться бок о бок с западными музыкальными тенденциями.
В течение 1960-х и 1970-х пульповые баллады записывались ведущими эстрадными исполнителями того времени, которые чередовали современные и традиционные формы региональной музыки. Когда электрогитара достигла улиц Сайгона, скоро появились вьетнамские переложения современных инструментальных тенденций, таких как сёрф-рок, бит и твист, сопровождаемые некоторым довольно глубоким соул-звучанием, вдохновленным радиохитами «Мотаун» так же, как фанковыми ритмами, навеянными Джеймсом Брауном и его современниками.
К середине 1960-ых Вьетнам был разорён многолетней войной. Американские джи-ай стали стандартной принадлежностью Сайгона, также, как и многие из культурных артефактов, которые они принесли с собой. Включая, конечно, музыку. Звуки рок-н-ролла доминировали на радиоволнах и сайгонские ночные клубы изобиловали новыми звуками. Музыкально «Шэдоуз» и «Венчурс» скоро уступили «Битлз» и «Роллинг Стоунз», когда восторженная компания молодых вьетнамских рокеров подписалась на образ жизни, всегда жаждущий услышать последние музыкальные тенденции, которые джи-ай принесут на долгоиграющих пластинках или плёнках. Эта эра видела рождение яркой рок-сцены, однако рок-музыка и что-либо, что приближалось к ней, во вьетнамских списках жанров обычно упоминалось как «соул».
Подобно многим культурам в Азии, вьетнамская музыка записывалась, продавалась, слушалась и выкидывалась довольно быстрым образом. Этот уровень продвинутой однодневки гарантирует степень трудности попыток откопать и раскрыть культурную историю. Большая часть музыки, услышанной здесь, буквально была воскрешена из мертвых. Представленные артисты включают некоторых наиболее популярных во Вьетнаме того времени: Elvis Phuong, Hung Cuong, Mai Lei Huyen, Le Thu, Thai Thanh, Giao Linh, Mai Lei Huyen и CBC Band.
Это ограниченное издание винилового выпуска из двух долгоиграющих пластинок представляет 70 минут классических оригинальных записей, собранных Марком Джерджисом (Mark Gergis), размещенных в красивом полноцветном раскладном конверте с обширными примечаниями на вкладке.
Статья была опубликована на Редаре 25 марта 2011 г. и размещается в рамках моего мемориального мини-проекта.