Этот знаменитый эпизод Отечественной войны 1812 года, отображённый на не менее знаменитой картине, оброс множеством позднейших легенд и сам стал легендой.
Потеря Москвы есть потеря или не потеря России?
В три часа пополудни 1 (13) сентября 1812 года, на шестой день после Бородинского побоища, фельдмаршал князь Михаил Кутузов приказал собраться на совет всем командирам соединений и начальникам штабов. Совет проходил в избе крестьянина подмосковного (ныне в черте Москвы) села Фили Севастьянова.
Широко известна легенда, будто бы Кутузов подвёл итог прениям на совете такими словами: «Если потеряна Москва, но есть армия, тогда ещё не потеряна Россия. Но если потеряна армия, тогда потеряны и Москва, и Россия». На самом деле, эта фраза есть лишь пересказ, с обратным смыслом, совершенно противоположной по значению фразы Кутузова, написанной в письме московскому градоначальнику Ростопчину за неделю до Бородинской битвы: «По моему мнению, с потерею Москвы соединена потеря России».
Протокола заседания не велось. О том, что происходило на нём, мы можем судить только по личным воспоминаниям и письмам. На совете было принято решение об оставлении Москвы Наполеону без нового сражения. Одно лишь это несомненно. Про то, как оно было принято, имеются разные свидетельства, однако в главном они сходятся между собой.
Роковые слова произнёс Барклай. По свидетельству генерала Ермолова, совет открыл военный министр, генерал Барклай-де-Толли. Он сказал, в частности, слова, близкие к тем, которые приписывают Кутузову: «Сохранив Москву, Россия не сохраняется от войны жестокой, разорительной; но сберегши армию, ещё не уничтожаются надежды Отечества, и война, единое средство к спасению, может продолжаться с удобством».
Главнокомандующий Кутузов предложил высказать своё мнение генералам, начиная с младшего по чину. Первым был Ермолов. «Не решился я…, – вспоминал он, – дать согласия на оставление Москвы, и, не защищая мнения моего, вполне не основательного, предложил атаковать неприятеля… С неудовольствием князь Кутузов сказал мне, что такое мнение я даю потому, что не на мне лежит ответственность».
Из прочих опрошенных за решение дать новое сражение высказались Коновницын, Дохтуров (с оговорками), Беннигсен. Прочие проголосовали за отступление. Генерал Остерман спросил Беннигсена, может ли он ручаться за успех в случае сражения? По версии Ермолова, Беннигсен ответил: «Если бы не подвергался сомнению обсуждаемый предмет [оставление Москвы], не было бы нужды сзывать совет». Согласно же письму генерала Михаила Воронцова отцу, Беннигсен сказал Остерману, что, не будучи сумасшедшим, нельзя дать утвердительный ответ.
В целом, мнение об оставлении Москвы получило поддержку большинства генералов. Кутузов лично не высказал своего мнения, а просто подвёл итог прениям, приказав дать войскам диспозицию к отступлению, и закрыл совет.
Но Кутузов был заранее убеждён в необходимости оставления Москвы
Несомненно, что на Кутузове лежала личная ответственность за оставление Москвы. И его воля стала решающей. В то же время такое решение явилось продолжением всей стратегии Русской армии с начала войны. Наиболее рьяным её сторонником был Барклай. Характерно, что Кутузов приказал первым обосновать отступление из Москвы именно ему. Это облегчало лежавшую лично на Кутузове тяжесть объявления неизбежного решения.
Несомненно также, что сам Кутузов был вполне убеждён в правильности оставления Москвы, заранее поддерживая тех, кто это мнение разделял. Ведь даже Бородинское сражение он дал против своей воли и оказался прав, так как из него Русская армия вышла более ослабленной, чем армия Наполеона.
Фотоматериал использован из свободного доступа Яндекс.
Если вам понравилась публикация - не забудьте:
- нажать "палец вверх";
- подписаться на канал;
- оставить комментарий.
Еще больше материалов на нашем телеграмм канале
История Российской Империи. Подпишись