Читайте Часть 1, Часть 2, Часть 3, Часть 4, Часть 5, Часть 6, Часть 7, Часть 8, Часть 9, Часть 10, Часть 11, Часть 12, Часть 13, Часть 14, Часть 15, Часть 16, Часть 17, Часть 18, Часть 19, Часть 20, Часть 21, Часть 22, Часть 23, Часть 24, Часть 25, Часть 26, Часть 27, Часть 28, Часть 29, Часть 30, Часть 31, Часть 32, Часть 33, Часть 34, Часть 35, Часть 36, Часть 37, Часть 38, Часть 39, Часть 40, Часть 41, Часть 42, Часть 43 романа "Зона тени" в нашем журнале
Автор: Юрий Солоневич
5.20.
— Как видишь, они недалеко ушли, — сказал Араб, когда Арсений дочитал страницу. — Они обречены. Куда бы они ни пришли, везде их будут ждать палач и цепи. Рабство — бессмертно: оно — в крови человека.
— Он назвался моим именем, — сказал Арсений. — Теперь я нашёл причину: они не могли говорить то, что думали. Они меня боялись, — и снова повторил: — Он назвался моим именем.
— Почему бы и нет? Какая разница, кто и каким именем назовётся? Суть от этого не изменится. У Вселенной нет памяти. Рано или поздно всё обращается в пыль. Всё рассыпается, как карточный домик. Считай, что этим мальчиком был ты. Прошло столько лет: ну, и где твоя Дорога? Ты нашёл её?
Арсений тряхнул головой, словно пытаясь сбросить наваждение. Он, как мог, сопротивлялся захватывающей его чужой воле. Но гипнотическая сила Араба уверенно теснила его «Я» в тёмную, бессознательную область психики.
«Что будет, если я соглашусь с ним? — подумал Арсений. — Или не соглашусь? Рано или поздно он всё равно сделает всё по-своему, как с Марией. Как его убедить? Как его остановить?»
— Почему у Вселенной нет памяти? — спросил он.
— О какой памяти можно говорить, если ты даже не знаешь имени своего прадеда. Тебе что-нибудь говорит имя Елизар? Нет? Я так и думал. От него не осталось памяти, как не останется её и от тебя. Жизнь — набор ничего не значащих действий, о которых забывают через день или через год. Или через сто лет, но — так или иначе — забывают. Ты никому не интересен уже сейчас. Так, ноль без палочки. Собачка Муму.
— А я и не считаю себя большой величиной. Но я интересен сам себе.
— Вот-вот, и никто никогда не вспомнит, каким способом ты победил в схватке. Для потомков важно только одно: была или не была достигнута конкретная цель. А победителей — не судят.
— Есть ещё и Бог.
— Да, который всё видит, но не вмешивается. И знаешь, почему? Потому, что он совершенен. И ему нет необходимости быть ещё более совершенным: иначе это был бы не Бог. Значит, он не может измениться. Это значило бы, признать своё несовершенство. Он не может совершать никаких действий, не нарушив своего совершенства. Он — мёртв. А раз это так, то его нечего боятся: он ничего не может. Он просто есть — и только. Для сведенья. Висит себе на стене чей-то лик, да и пусть себе висит. Так что человеку можно всё: никто его не осудит. Разве только тот, на чей «мозоль наступили».
— Обмануть меня не сложно, — сказал Арсений. — Тем более тебе.
— Какой смысл мне тебя обманывать? Сам знаешь: я всегда говорил только правду.
— Я бы поверил тебе, если бы не видел Дорогу своими глазами. Я видел тех, кто по ней идёт. Я видел тех, кого однажды уже предали. Ты предлагаешь мне сделать это второй раз?
— Зрительные галлюцинации — явление довольно распространённое. Они бывают положительными и отрицательными. В одном случае ты видишь то, чего нет, а в другом — не видишь того, что есть на самом деле.
— Помнится, ты призывал верить тому, что видишь глазами.
— Да, — согласился Араб. — Если ты видел Дорогу, то она есть. Но событие наступает только тогда, когда его видят как минимум двое. Событие — это реальность, доступная многим. Иллюзия — тоже реальность, но она доступна только тебе одному. Дорога есть только для того, кто её видит. Это просто разновидность сна наяву. То, чего не видят другие — всего лишь утончённая форма самообмана. Ты удивился, когда эта женщина приняла тебя за меня?
— Да.
— Сейчас ты удивишься ещё больше. Посмотри в зеркало.
Арсений посмотрел в трюмо и увидел, что в зеркале отражается вся комната: стол, телевизор, он сам. Только кресло Араба было пустым.
— Ты спрашивал, кто я? — сказал Араб и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Я долго жил в Тени и появился тогда, когда возникла необходимость. Я никогда не пришёл бы, если бы во мне не возникла необходимость. Необходимость — вот движущая сила во Вселенной. Лидеры возникают из Тени только тогда, когда в них нуждаются. Мы уже вспоминали Гитлера и Сталина — они не свалились с неба. Люди сами дали им власть, потому что именно такие были необходимы для достижения цели. И они вели людей к цели. А когда цена оказалась слишком велика, толпа, как всегда, отреклась от своих избранников. И ты тоже: хочешь вернуть родных, но остаться при этом «чистеньким». Хочешь сделать себе добро, не причинив никому зла — так не бывает! Поэтому ты и позвал меня. Ты позвал — я пришёл. Я не боюсь искупления: Тень не чувствует боли — ни своей, ни чужой. Можешь потом свалить на меня все грехи, когда пойдёшь исповедоваться в угоду своей совести. А у меня совести нет. Мне можно то, чего ты хочешь, но трусливо не признаёшься в этом даже себе самому. Ты уже понял, кто я? Я — исполнитель твоих скрытых желаний. Только и всего.
Арсений снова почувствовал, как сплетённая Арабом паутина обволакивает его мысли непроницаемым коконом.
— Ты всё больше становишься похожим на меня, — усмехнулся Араб. — Совсем скоро мы станем одним целым. Для этого надо совсем мало: признай мою правоту.
— А если я попрошу тебя уйти?
— Не могу: я не выполняю твои просьбы. Я выполняю твои тайные желания.
— Это и есть моё желание.
— Нет, это просто твоё мнение, и я его учитываю. И приму к исполнению, если сочту его разумным. А ведь у тебя было много времени, чтобы решить проблему. Но ты не смог. Мы должны поступать разумно, чтобы выжить в этом мире. Выжить вместе: один ты — погибнешь. Мы нашли в нашем сценарии ошибки и теперь знаем, как их устранить.
— Ты хочешь сказать, что эти события ещё не наступили? Всё, что я пережил — было фантазией?
— Ты правильно понял, чем отличается фантазия от события. Я дал возможность тебе пережить это, чтобы включить твою программу. А фантазия или нет — это уже второстепенно. Для многих сейчас и вторая мировая — всего лишь фантазия, интересное чтиво, остросюжетный фильм. В жизни реально только то, что касается непосредственно тебя. Остальное — фантазия. Спектакль, посмотрев который ты решаешь, что для тебя лично хорошо, а что — плохо. Пока я ещё не принимаю решения: ты в силах сдержать меня. Но сегодня — последний солнечный день. И ты доминируешь надо мной только до заката. А после этого мы окажемся в Зоне Тени. В Зоне, где из нас двоих главным буду я. И отражение в зеркале станет моим. Мне, собственно, не так уж и важно твоё признание. Обойдусь без него.
«Я это предвидел», — подумал Арсений.
Он немного отодвинул кресло, задев при этом телевизор. Старый, изношенный регулятор громкости затрещал, и в динамике появился звук.
— Паша, Пашенька, не ходи с ними: погубят они тебя, — причитала Настасья.
— Они и выглядели по-настоящему. И страдали — тоже, — сказал Арсений. — Старец сказал, что научился понимать их.
— Посланник Вечности? Так это был он? Вот о каком старце ты говорил! Вспомни: он не ответил ни на один твой вопрос. Он переадресовал их смерти. Я знаком с ним уже миллион лет. Он не знает ответа, он — лжец. Разве не ложь то, чего нету? Разве не ложь, что «там» есть всё? Всё есть только здесь и сейчас. А тебе внушают обратное с одной только целью: так легче держать раба в узде. Узнав истину, ты перестанешь повиноваться. Тебе будет безразлично, как жить и когда умереть. Ты забудешь, что такое страх. И ты правильно сделал, что выставил старика за дверь: он разносит заразу похуже, чем клопы. Их много, тех, кто хочет тебя обмануть. «Берегитесь, чтобы вас не ввели в заблуждение». Смотреть правде в глаза — это единственная возможность уцелеть в этой жизни. Но, в конце концов, всё это не так уж и важно. К завтрашнему вечеру мы расставим все точки. Окончательно, бесповоротно. Это будет уже в моей власти.
— А теперь — уходи, — сказал Саид.
— Не могу, — ответил Сухов. — Если я уйду, Абдулла убьёт женщину и девочку.
— Абдулла убьёт тебя.
— Я рассчитывал на тебя, Саид.
— Если меня убьют, кто отомстит Джавдету?
— Арсений тоже рассчитывал на тебя, Саид, — вздохнул Сухов.
Саид ничего не ответил. Он развернул коня и медленно поехал прочь. Сухов остался один.
— Они были настоящими: у них была душа, — сказал Арсений. — У всех, кроме тебя. Ты один — ненастоящий.
— Ты не считаешь, что душу придумали для оправдания своего бессилия, неспособности бороться за выживание?
— Там у них всё настоящее. Они говорят настоящие слова и никогда не лгут. Никому. Это мы подлые и лживые, а не они. Это мы — ненастоящие, — сказал Арсений. — И всё-таки я хочу, чтобы ты ушёл.
— На колу мочало, начинай сначала, — сказал Араб. — Нет, ты этого не хочешь. Ты хочешь быть добрым, не приносить никому страданий. Но при этом вкусно кушать. А я, делая зло, даю тебе эту возможность. И ты этому рад. Ты рад, что для общего блага убивает кто-то другой. Ты — не можешь, тебе — нельзя, ты упиваешься своей добротой. Только твоя доброта — корень моего зла. Злым меня сделал ты, добрый. Так кто из нас хуже? Смогли бы злые распять Христа, если бы им не позволили добрые? Вторые повинны не меньше первых. И они знают это, но прячут правду под маской лживой доброты. Они громко кричат: «Мы — добрые!». Так громко, что заглушают стоны жертвы. Они призывают злых раскаяться и тоже стать добрыми. Будь таким, как я, только чуточку похуже. Но, упаси Боже, ты станешь лучше их: добрее, честнее, справедливее, и скажешь им правду о них самих — тебя тут же предадут. Предадут потому, что добрые не желают знать правду о своей доброте. Не желают знать, что они приносят другим больше страданий, чем те, кого называют злыми. Поэтому толпа всегда рано или поздно начинает ненавидеть своего лидера, а тот — презирать толпу. Когда Бог был ещё жив, злые люди убили его потому, что он был лучше их. А добрые смотрели и молчали — по той же самой причине. Не может человек простить того, кто лучше его самого. И ты, ты ничем не отличаешься от остальных. Ты увидел что я — лучше, честнее, и, наконец, добрее тебя. Вот почему ты меня ненавидишь.
— Я ненавижу себя.
— Неужели? Посыпь голову пеплом своих родных. Лицемер, ты готов стать мучеником, лишь бы не узнать правду о себе.
— Ты же говорил, что это был сон.
— Какая разница, что я говорю — ты всё равно мне не веришь. Ты веришь только в то, что выгодно тебе.
— Так это был сон или нет?
— Решай сам. Делай выбор, пока у тебя ещё есть время. Только забудь даже само это слово — доброта. Доброта — это зло, выгодное тебе. Человек, который хочет выжить в этом мире, не может быть добрым для всех. Это так же неоспоримо, как всё тот же закон всемирного тяготения.
Арсений снова взглянул на «божью коровку», на моток скотча, в зеркало. Всё было на своих местах: в зеркале отражался и он сам, и Араб. Сон и явь переплелись так тесно, что стали неразличимы.
— Не различишь, где ты, а где я, — сказал Араб, перехватив этот взгляд.
— Что мне сделать, чтобы ты ушёл?
— Я не могу уйти. Сам — не могу. Вот если бы ты меня убил — тогда другое дело. Но тебе нельзя: ты — добрый, живёшь по заповедям. Ты — не хищник: ты питаешься остатками с моего стола.
Араб нетерпеливо посматривал в окно, на голубую полоску небосвода, уже чуть окрашенную по своему нижнему краю багрянцем заката.
— Фёдор, Петруха с тобой? — спросил Верещагин.
— Нету Петрухи, Павел Артемьич. Убили: Абдулла зарезал, — ответил Сухов.
— Паша! — позвала Настасья.
— Иди-иди, — сказал Верещагину Абдулла. — Хороший дом, хорошая жена — что ещё нужно человеку, чтобы встретить старость?
— Я забыл передать тебе приказ, — начал было Арсений.
— Ерунда! — перебил его Араб. — Я не подчиняюсь ничьим приказам. Для меня существует только один критерий: необходимость.
— С какого момента мы можем всё изменить? — спросил Арсений.
— Да хоть с Заполярного, — ответил Араб. — Или с твоего рождения, или, наконец, с Недостающей Страницы. Изменим один символ в твоём наборе квантовых чисел: какую-нибудь буковку в твоём имени. Арсен или Арсин, или кто-либо ещё — для Вселенной это безразлично. Мы можем изменить всё, но при этом ничего не изменится. Сколько раз тебе необходимо пережить одно и то же, чтобы убедиться: выживает хищник, а не жертва? Независимо от того, какие у них имена. Ты хочешь отвезти детей в Питер? Пожалуйста: там они станут наркоманами, ворами и убийцами. Не трогать Марию? Пожалуйста. Тем более, что она наметила себе очередную жертву: пора покупать дачу, садить помидоры. Не убивать Рокха? Не буду. Пусть живёт: он нужен тебе, очень нужен. Без него, как ты будешь чувствовать себя добрым? Он злой и подлый, и пока он есть, все ему ужасаются. А не станет его, и твоя доброта ужаснёт всех: от твоей доброты страданий у других не меньше, чем от моей злобы. Нет, ты прав, Рокх должен жить, чтобы твоя тайная суть не стала явной. Не будь меня, кого бы ты нанял для грязной работы? Ты прекрасно понимаешь, что зло в мире тебе выгодно. Потому и уходишь от борьбы с ним. Скажу больше: ты сам же его и порождаешь. Ты есть зло уже только потому, что ты есть. Не спасать твоя задача, а — выживать. Пойми это — это не так уж и сложно.
«Я должен найти, в чём он не прав», — подумал Арсений.
— Богу нет необходимости вмешиваться в нашу жизнь, — сказал он. — Мы сами должны решать за себя. А он нас направляет уже только тем, что он есть. Он есть, и этого достаточно. Этого достаточно для того, чтобы отличить добро от зла, хорошего человека от такого злого, как ты.
Он ещё хотел что-то сказать, но Араб не дал ему это сделать.
— Молчи, молчи, ангел. Не забывай о реакции глазных яблок. Тебе меня не обмануть: ты и сам не веришь в то, что сейчас говоришь. А что касается исправления ошибок — как-нибудь на досуге займёмся этим ради развлечения. Поэкспериментируем с жертвами: поменяем их местами. Как слагаемые в арифметике. Потом, когда ты не сможешь мне ни в чём помешать. Слава Богу, Вселенная позаботилась о том, чтобы такие, как ты, не мешали выживать таким, как я. Жертва должна прятаться, тихонько сидеть в тени и молиться, чтобы её не заметили. Хищник — хозяин жизни. Удел раба — выполнять волю хозяина и тем продлевать свою жизнь. А теперь извини: пришло моё время.
— Но солнце ещё не зашло.
— Осталось не более получаса.
— Погоди, Абдулла, это говорю я — Саид.
— Как прикажешь тебя понимать, Саид?
Саид бросил горящий конец верёвки в цистерну с нефтью, и солнце померкло в клубах чёрного дыма.
— Да выключи ты эту чепуху, — сказал Араб, и сам потянулся к телевизору.
— А мне они нравятся, — сказал Арсений, перехватив его руку.
И тут же отшатнулся: рука Араба была холодна, как лёд.
Араб усмехнулся:
— Ты почувствовал холод? Это оттого, что у меня нет души. А разум и должен быть холодным. Иначе это будет уже не разум.
— Разум должен иметь душу. Иначе он станет злом.
В прихожей послышался звонок: кто-то пришёл. Арсений встал, подошёл к входной двери и открыл её. На пороге стоял седовласый музыкант.
— Я где-то потерял свой стул, — сказал он. — А без него я не могу играть. Если я не буду играть, как люди узнают, что есть музыка?
— Он стоял у подъезда, — сказал Арсений.
— Сейчас его уже нет там: наверное, кто-то забрал себе. Вы не могли бы дать мне свой: мне надо играть.
Некоторое время Арсений пытался понять, что от него хочет седовласый человек. Потом посмотрел на кухню: у стола стояли четыре табуретки, покрытых белым пластиком.
— Возьмите одну, если вам она подойдёт, — сказал Арсений, указывая на табуретки.
— Спасибо, — сказал музыкант. — Мне надо играть. Если я перестану играть, всё изменится. Вы понимаете, о чём я?
— Да, — сказал Арсений. — Спасибо вам.
— Я должен делать это: ведь у меня есть дети. Я за них в ответе. Если я не дам им музыку, их души останутся пустыми. Это мой путь. Я должен пройти его до конца. Я люблю свой путь. Я буду играть до тех пор, пока не исчезнет пустота. Когда не останется больше пустоты, все души сольются в одну, и внутри у неё будет только прекрасная музыка, — потом тихо, чтобы не слышал Араб, прошептал: — Будь осторожен: он пытается тебя одурманить. Слушай музыку: так ты сможешь отличить ложь от правды. Я буду играть для того, чтобы ты смог отличить ложь от правды.
И музыкант ушёл, унося с собой табуретку.
— У тебя ещё есть время принять решение самому, — сказал Араб. — Мне будет приятно, если ты примешь решение сам. Да и тебе потом будет чем гордиться. Потом ты сможешь рассказать об этом жене и дочери, и они тоже будут тобой гордиться.
Араб немного подождал, что скажет Арсений, но тот молчал.
— Ну что же ты? — спросил Араб, не дождавшись ответа.
Арсений молчал.
— Молчание — знак согласия, — сказал, наконец, Араб.
Из-за окна послышалась музыка: седовласый человек опять играл на пианино. Это было невероятно: пианино увезли грузчики. На чём же он играл? И что ответить Арабу?
— Спроси у него, есть ли во Вселенной случайности, — сказал старец из кухни.
— Разве вы здесь? — удивился Арсений и, встав, заглянул на кухню.
Старец сидел за столом у окна, подняв невидящие глаза к потолку, словно творил молитву.
— Как вы вошли? — снова спросил Арсений.
— Дверь была не заперта, — ответил старец. — Спроси у него то, что я тебе сказал. Я бы и сам спросил, но я с ним не разговариваю. Я стараюсь не разговаривать с теми, кто творит зло: эта болезнь очень заразная.
— Есть ли во Вселенной случайности? — спросил Араба Арсений, стоя так, чтобы видеть старца.
— Конечно, нет. Всё во Вселенной подчинено строгим законам: у всякого следствия обязательно есть причина. Этот сумасшедший старик прекрасно знает ответ. Но он прочёл в своей жизни слишком много книжек и поэтому перестал понимать жизнь.
— Значит, — продолжал Арсений передавать слова старца, — моё существование не случайно. Значит, для чего-то я нужен Вселенной. Иначе она бы меня не создала.
Араб молчал. Он не мог ответить, и его влияние стало рассыпаться, как дом, основанный на песке. Да и сам он стал каким-то мелким, злобным, суетливым.
— Какая разница, — промямлил он, — если всё равно ничего не останется.
— То есть, причина не будет иметь следствия?
— Тот, кто тебе подсказывает, — спохватился Араб, — он сам знает все ответы. Но он считает людей недостойными своего внимания. Он мог бы принести людям радость, но не делает этого.
— Я тоже думал, что знание приносит радость, — сказал старец громко и отчётливо, чтобы Араб его слышал. — Но я забыл, когда испытывал это чувство в последний раз. Я отдам всё, когда увижу, что пришло для этого время.
— Я не буду с тобой спорить: ты знаешь больше меня. Но знание, которое не служит людям — зло.
— Не служит для чего? Ты бы много отдал, чтобы я открыл тебе Принцип.
— Не забывай: мы все в одной лодке. И не надо её раскачивать, — сказал Араб и, обращаясь к Арсению, добавил: — Это плохая примета: он всегда появляется там, где происходят трагедии.
— Вы знаете друг друга? — спросил Арсений.
— Мы слышали друг о друге, но встречаемся впервые, — ответил Араб. — А теперь ты сам спроси у него то, что тебя так сильно волнует.
— Нет, — сказал старец. — Время ещё не пришло. Но обязательно придёт.
— У вас его почти не осталось, — сказав это, Араб снова посмотрел в окно на садящееся за верхушки деревьев солнце.
Старец, словно перехватив этот взгляд, спросил у Арсения:
— Солнце ещё не зашло?
— Нет, но скоро зайдёт, — ответил Арсений.
И старец нервно забарабанил пальцами по столу.
Араб, услышав этот звук, немного подумал и вдруг радостно сказал:
— Так вот в чём дело: вы кого-то ждёте. Кого? Так вы его ждёте, самого милосердного из всех милосердных. Напрасно: он никогда не приходит вовремя. Он всегда опаздывает. Скажите ему, когда увидите, что утром надо вставать на полчаса раньше.
И Араб засмеялся, откинувшись на спинку кресла.
— Если это последний козырь в колоде, — продолжал он, — ваша игра не стоит свеч. У меня не бывает «проколов».
Араб встал и вышел на лестничную площадку. Через минуту он вернулся с соседом-футболистом.
— Привет, — поздоровался тот с Арсением и, увидев на кухне старца, немного смутился. — А я думал, что вы тут по «соточке»…
— По «соточке» будем позже, сказал Араб, — после захода солнца. А сейчас скажи, кого ты видел раньше.
— Вот его, — указал футболист рукой на старца. — Он приходил с этой женщиной, худой такой и маленькой, когда тебя, Арсен, не было.
— Свободен пока, — сказал Араб, вытолкал футболиста за дверь и снова сел в кресло.
— Я сейчас всё объясню, — сказал старец. — Все люди имеют право выбора. И всё было бы хорошо, если бы не вмешался дьявол. Не из какого Заполярного он не приехал. И никакой Филиппенко его не знает.
— Мы это уже проехали, — сказал Араб. — Ты лучше ответь, почему из-за тебя страдают другие?
— Из-за тебя тоже страдают.
— Это не ответ. Я приношу страдания людям для того, чтобы они научились выживать. А ты?
— Жизнь без Бога хуже смерти. Страдания делают Зверя Человеком.
— Вы все мне лгали, — сказал Арсений.
— Поделом тебе, — сказал Араб. — Не забывай, что вокруг — хищники.
— Я делал всё только во благо, — сказал старец. — Поверь мне. Это он вводит тебя в заблуждение.
— Где мои родные? — спросил Арсений.
— Вот, вот он — вопрос вопросов, — вскочил Араб. — Ну, что скажете?
— Нет ничего твоего. Ничего ты в мир не принёс, — сказал старец. Пойми это. — Ты считаешь, что он — твой друг. Запомни: настоящий враг тот, кого ты считаешь другом. Он погубит тебя. Я его хорошо знаю. Это он убил того водителя-дальнобойщика из Казахстана. Он точно так же одурманил его. Он ему нашёптывал: «Поезжай, там много заработаешь». И толкал к краю пропасти. Это излюбленный приём дьявола: искусить, пообещать и уничтожить. Он всем обещает обладание тем, чего очень хочется. «И искушает он каждого тем, к чему душа человека лежит более всего». Откажись от обладания, и ты прозреешь так же, как прозрел я. Твои родные были вынуждены уйти, когда в тебе стал просыпаться Зверь. И деньги Мария не брала. Дьявол всё подстроил и убил её быстрее, чем она успела открыть тебе правду. Вспомни, вспомни, как всё происходило.
— Не за деньгами я призываю стремиться, а за новыми знаниями. И я никогда не говорю шёпотом, — сказал Араб. — Шёпотом говорит ваша подруга — совесть. Я же всегда говорю только громко и только правду. Разве не правда, что всё есть только здесь и сейчас? Нет у Вселенной никакого вчера и завтра. Нет никакого времени. Время — то, что вы называете душой — это всего лишь субъективное пространство, набор образов в вашем мозгу. И после смерти всё рассыпается на фрагменты, которые никогда уже не соберёшь заново. Листья опадают, звёзды гаснут, и круги на воде исчезают. Все смертны: даже боги. Все обречены: и человек, и человечество. Все обречены на смерть и забвение. Ничто не значимо перед лицом вечности. Значим и вечен только Принцип. Но ты утаиваешь его от людей, чтобы повелевать ими. Чтобы они восхваляли тебя. Ты хочешь быть рабовладельцем — вот и вся твоя суть. А я открыто признаю, что я — хищник. Так кто из нас лжец? Мне не надо поклоняться — меня надо бояться. Или уничтожить.
— Всё имеет великий смысл: и опадающая листва, и круги на воде. Без части — даже без самой ничтожно малой части — целое не будет целым. Без тебя, Арсений, вечность не будет вечностью. Вселенная без тебя потеряла бы целостность и непрерывность. Её бы просто не было. А раз это не так, то ты так же бесконечен, как и она. Ты нужен ей, ты — важен, ты — создан не зря. Ты — частица Бога. Вселенная бесконечна, а Бог совершенен только лишь потому, что ты — их частица. Без тебя ничего не возможно в этом мире: ни ласточка, ни солнышко, ни кузнечик. А он, — старец указал рукой в ту сторону, откуда до него доходил голос Араба, — он — инициатор всех войн и кровавых революций.
— Я не распинал и не сжигал беззащитных.
— Всё зависит от цели. Мои цели — благородны; они — от любви к людям. Ты же имеешь только одну цель — уничтожение всего сущего. Уничтожение через зло, вражду, корысть. Ты разрушаешь то, что созидаю я: веру, надежду и любовь.
— Я разрушаю лишь то, что мешает идти вперёд. Старое не должно стоять на пути нового.
— Хищник не щадит никого: ни стариков, ни младенцев.
— У тебя есть факты или свидетели, которые подтвердят твои слова? — спросил Араб.
— Да, мы его ждём, — сказал старец и добавил: — Я знаю, что ты знаешь, что я знаю. Я не дам тебе сделать это.
— Я ничего не собираюсь делать. Я хочу того же, что и ты: чтобы люди прозрели. Чтобы увидели себя такими, какие они есть на самом деле. Душа — это производное от желудка. И быть зрячим — это значит иметь больше шансов выжить. Я хочу не гибели, а выживания человечества. Выживания в непримиримой борьбе с внешним врагом. Как только у человека не станет внешнего врага, появится внутренний. А это — неминуемая гибель. Закон один: хочешь выжить — убивай. А ты — слепец, и ты толкаешь людей к пропасти, а не я. Своей ложью, замаскированной под красивую сказку о вечной жизни. Нет никакой Вечности для того, что имеет границы. Всё, что имеет начало, имеет и конец. Даже твоя Дорога. Что в её конце: «плаха с топорами»? Сфинкс со звериным нутром и с таким же звериным аппетитом.
— Нет, — сказал старец, — все границы — условны. У каждой причины есть своя причина. У каждого следствия — своё следствие. И у Сфинкса — лицо человека. И глаза мои ослепли от слёз по заблудшим душам. Не слушай его, Арсений. Верь мне: придёт Спаситель. Верь и жди.
— За границей тебя будешь уже не ты. Не надейся на вторую попытку: её не будет. Не будет никакого спасения: не верь в это. Никогда и ни кому не верь, — сказал Араб. — Ты уже имел возможность убедиться в этой истине. Он не договаривает. Он говорит только половину правды. А половина правды — это уже ложь. Если нет причины — нет и следствия. И истина в том, что ты никогда не умрёшь потому, что тебя никогда и не было. «…Ибо он никогда не жил, чтобы он мог умереть». Ты никогда и не жил, ты никогда и не был самим собой. Ты всегда делал лишь то, что от тебя требовалось внешней средой. Что тебе говорили другие. Такие, как я и этот слепец. Ты — всего лишь зеркало, в котором отражаемся мы. Пыльное витринное стекло, мутная фотография толпы, пёстрая, никчемная оболочка. Раб не имеет права ни на имущество, ни на себя самого. Теперь ты знаешь всё. Теперь ты знаешь, кто ты: игрушка в чужих руках.
Араб снова откинулся в кресле и устало закрыл глаза: спор ему надоел. Старец молчал. За окном было тихо, как перед грозой.
Истину нельзя постичь постепенно: она приходит сразу. Она приходит мгновенно, накрывая всё вокруг кипящим водяным валом. И когда пенящийся поток вновь спадёт, всё вокруг становится другим. Карта переходит в местность. Мёртвые картины оживают, болящие исцеляются и слепые прозревают. И охотник стреляет не по загнанной, обезумевшей от отчаянья добыче, а по тем, кто гонит её, беззащитную и слабую, безобидную и обречённую…
Арсений увидел сотни любопытных глаз, смотрящих на него из полумрака — как тогда, в подвале, — и закрыл лицо руками.
И увидел Асея, высокого, широкоплечего, светловолосого, в лёгкой, невесомой колеснице, запряжённой невиданными птицами.
И Асей сказал: «Потому и противился я воле чуждой, чтобы рабом не быть. И страстям своим противился, чтобы рабом не быть: потому, что чужие они. И любить противился, чтобы рабом не быть, и обладать противился, чтобы рабом обладаемого не быть.
Ибо чем ты обладаешь, того ты и раб, и оно обладает тобой.
Кого ты любишь, того ты и раб.
Свобода — в необладании, свобода — в небытии, свобода лишь в том, чего нет в тебе и в чём нет тебя. Свобода в том, чего нет.
Невозможно, чтобы некто видел что-либо из вечного, если он не станет подобным этому. В истине не так, как с человеком, который в мире: этот видит солнце, хотя он не солнце, и он видит небо, землю и другие предметы, не будучи всем этим. Но ты увидел нечто в том месте — ты стал им. Ты увидел Дух — ты стал Духом. Ты увидел Сына — ты стал Сыном. Ты увидел Отца — ты стал Отцом. Ты всё, что ты видишь, и ты не видишь себя одного. Видишь же ты себя в том, что рядом и вокруг. Ибо ты станешь тем, что ты видишь. Оглянись, кто рядом с тобой — таков и ты сам. И ничто, что в тебе — не твоё.
Потому и иди легко, несомый ветром эфира. И смотри, и понимай, и переживай, и радуйся, и печалься, и всё это — твоя жизнь. Не больше и не меньше. И твоя власть над другим против тебя же, ибо власть полагает принятие решения. А никто в этом мире ничего не решает. И принятие решения — есть иллюзия силы и иллюзия жизни. И нет никакой жизни, а только иллюзия. Иллюзия того, что ты всё можешь, что ты имеешь, что ты — есть ты.
И жизнь отдать — ничего не потерять. А обмануть себя всесилием — украсть у себя то, что есть малого — наслаждение мимолётное от щебета птиц; и ласточку, и солнышко, и кузнечика. Будь прохожим.
То, что истинно — не купишь и не продашь, не получишь в дар и не подаришь, не одолжишь и не дашь в долг.
Ты — мост между тем, что было и тем, что будет, ты — бечева, что натянута над пропастью. Но, однако, ты и то, что должно преодолеть. Радей же за то чтобы стать достойной вехой на пути в Царство Земли Будущей. Свят не тот, кто, отрешив себя от мира, без греха живет, но тот, кто среди человеков себя блюдет и другим назидание совершает.
Чтобы так возлюбили вы детей ваших, что приблизили их к Царству Земли Будущей, а они в той же, а возможно и большей мере, своих.
Любовь терпелива, любовь добра. Любовь не завидует, не творит зла, не гордится, не знает грубости и корысти, не спешит гневаться, не замышляет дурного, не радуется неправде, но наслаждается истиной. Любовь всё покрывает, всему верит, всегда надеется, любовь всё переносит, никогда не прекращается, даже если все языки умолкнут и всё знание исчезнет.
Труден путь, но достойна цель.
Вокруг тебя вращаются звёзды.
Чтобы найти Царство, нужен глаз зоркий, и слух чуткий. Глаз чтобы узреть, а слух, чтобы услышать суметь то, что сокрыто до срока.
Но найдет ли в себе человек увидеть купол небесный, если перед глазами его твердыня стен тысячелетних?
Но услышит ли голос птиц утренних, когда вокруг скрип колес древних?
Свет и тьма, жизнь и смерть, правое и левое — братья друг другу. Их нельзя отделить друг от друга. Поэтому и хорошие — не хороши, и плохие — не плохи, и жизнь — не жизнь, и смерть — не смерть. Поэтому каждый будет разорван в своей основе от начала. Но те, кто выше мира — неразорванные, вечные.
Вера получает, любовь дает. Никто не сможет получить без веры, никто не сможет дать без любви. Чтобы получить, мы верим, а чтобы воистину дать, мы любим.
Не бойся плоти и не люби ее. Если ты боишься ее, она будет господствовать над тобой. Если ты полюбишь ее, она поглотит тебя, она подавит тебя.
Блажен тот, кто не опечалил ни одну душу.
Кто хочет себя сберечь, себя потеряет; а кто себя потеряет, тот обретет.
И замри на мгновенье и растворись в себе и в мире, и откроется тебе истина, которая захватит тебя и понесёт в вихре огненном на самую вершину славы твоей, и на вершине этой вспыхнет свет, и ты будешь всем. Всем, что только есть. И от знания этого ты будешь и рыдать, и смеяться одновременно, потому что восторг этот — и есть вершина всего, и есть ты, и есть вечность, и есть музыка бессмертия.
И в этой музыке будешь ты чист и светел и помыслами, и телом, и душой.
И не говорю тебе: хочешь ли быть свободным? А говорю тебе, чьим рабом хочешь быть: того, кого любишь, или того, кого ненавидишь?»
Так говорил Асей.
И поднял Арсений глаза, наполненные слезами — не от горя — оттого, что познал он всё, что только мог познать в этом мире.
— Успокойся: мы сейчас доиграем, — сказал Араб. — Действие не может прерваться на средине. Зрителю нужно знать, какой у драмы финал, какой у романа эпилог. Жаль только, что мы сами — те, кто живёт и страдает на этой сцене, на этих страницах; кто смеётся и плачет по-настоящему; те, над кем пришли повеселиться вы — мы этого так и не узнаем.
— Ты можешь это узнать, Арсений, — сказал Сухов. — Уходи: я доиграю сам. Уходи и попытайся всё изменить.
— Надо ждать Спасителя, — сказал старец.
— Для того, чтобы познать истинный смысл жизни, её надо не только любить, но в той же мере и ненавидеть. Я остаюсь, — сказал Арсений. — Сейчас, Фёдор Иваныч, только подойдём немного поближе.
Баркас заурчал двигателем, развернулся и стал медленно подходить к берегу.
— Верещагин, не заводи машину! — крикнул Сухов. — Взорвёшься!
— Сейчас подойдём поближе, Фёдор Иваныч.
— Верещагин, уходи с баркаса! Уходи, Арсений!
— Нет, я остаюсь, — сказал Арсений. — Нет, мне не нужна пустая оболочка. Пустая, никчемная, не настоящая. Я доиграю до конца вместе с тобой. Я сделал выбор.
Он снова взял в руки листок и прочитал:
— Любовь без умысла, просто так, просто потому, что я тварь Божья, никчемная и злая, но тварь Божья, которую любят те, кого я убиваю и презираю. Простите меня все.
Араб сидел с закрытыми глазами. Старец на кухне молчал.
— Солнце ещё не зашло, — сказал Арсений. — И ты прав: они ждут от меня поступков. Они на меня надеются. Кто им поможет, если не я? Я должен принять решение. Даже если это безразлично всем, кроме меня.
Их не было, но они были. Он были далеко, и в то же время рядом. Они были в нём, а он был в них. Они звали его, и он слышал этот зов. Он знал, куда надо идти.
И опять наступило то самое состояние гармонии, когда всё, что делаешь — правильно.
Арсений внимательно посмотрел на Араба и снова сказал:
— Не пойму, с чего ты взял, что главное — это выжить. А по-моему, главное — это быть рядом с теми, кого любишь. Не важно: во сне или наяву.
Арсений держал в руке листок и разговаривал сам с собой:
— Куда его положить? Мы обязательно должны сохранить это. Его должны прочитать те, кто придёт после нас.
Он оглядел комнату и положил листок в детскую кроватку рядом с мягкой игрушкой.
— А тебе не страшно, Арсен?
— Меня зовут Арсин. И свобода к человеку приходит изнутри. Там — начало Дороги. И для ступивших на неё ничего не страшно: даже смерть на кресте.
За окном послышались громкие аккорды, и Арсений на мгновенье очнулся от забытья.
В квартире никого не было. Истину нельзя постичь постепенно: она приходит сразу.
«Всё, что имеет начало, имеет и конец. И конец должен быть достойным» — подумал он и выглянул в окно.
Внизу, у входа в подъезд стоял человек с обожжённым лицом.
— Я сейчас поднимусь, — крикнул он Арсению. — Не делай этого, — и, заметив, что Арсений отшатнулся, добавил: — Я — не хищник.
— Я не верю, — тихо сказал Арсений. — Я сам принимаю решения.
Потом он посмотрел на чуть виднеющийся над верхушками деревьев кроваво-красный край солнечного диска, расстегнул пиджак и рубашку и выдернул чеку из гранаты, накрепко приклеенной скотчем прямо к голому телу. Подарок Филиппенко — последний козырь в колоде. Рычаг с глухим стуком упал на пол.
— Я здесь, Абдулла, — крикнул снизу Сухов.
Абдулла оглянулся в недоумении, пытаясь осознать смысл происходящего.
Секунды пошли: одна, две, три…
«Только бы не осечка», — совсем спокойно подумал Арсений.
Последний козырь.
Последний аргумент.
Последний день, последний час, последний миг.
Миг, растянутый до бесконечности.
Миг, связывающий воедино пространство и время.
Миг, открывающий Дорогу в тот мир, откуда ты когда-то очень давно пришёл.
Миг, за которым ничего больше нет, но есть всё.
Всё, пора возвращаться.
— Паша! Пашенька! — Настасья шла по кромке прибоя, закрыв лицо руками.
Паши не было. Он пил воду из родничка, припав к чистой, хрустальной струйке, которая, прикасаясь к его губам, распадалась в прозрачном воздухе на множество мельчайших капелек. И капельки вначале падали вниз, но у самой земли замедлялись, замирали в остановленном времени. А в наступившей тишине был слышен только отдалённый, тонкий-тонкий, малиновый звон колокольчиков.
Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь, — словно маленькие молоточки стучат по маленьким наковальням.
Утолив жажду, Верещагин обмыл рану на руке и, поправив рубаху, вышел на Дорогу.
— Петруха! — негромко позвал он.
— Да здесь я, здесь, — отозвался Петруха и вынырнул из толпы. — Как там товарищ Сухов?
— В порядке.
— А Арсений?
— Тоже в порядке.
— Ну, слава Богу! Я очень за них переживаю: а ну, как Абдулла верх возьмёт?
— Не дрейфь, Петруха: они — не подведут. Ребята — что надо! — Верещагин положил руку на плечо Петрухе и добавил: — Ну что, пошли?
— Пошли, — согласно кивнул головой Петруха и обнял Верещагина.
— Кто ещё хочет сказать? — спросил Арсений. — Говорите, пока есть время. Его осталось мало, так мало, что говорить надо самое главное, самое важное, самую суть.
— «А ты, сын человеческий, не бойся речей их и не страшись лица их».
— Будь добрым, не причиняй другим страданий и зла.
Поток времени ревел, пенился на каменных порогах бурной заполярной речушки, и говорить приходилось громко. Артобстрел перед решающей атакой ещё не закончился, и приходилось почти кричать, чтобы быть услышанным другими.
— Ласточка, солнышко, кузнечик…
— Ты есть частица Бога уже только потому, что ты есть.
— И в радостном свечении на вершине страдания ты познаешь истину.
— Это не беда, что ты не просмолил лодку. Это не беда.
— Вспомнишь ли?
— Помни их всех, всех, кто там лежит. Они и есть твои боги, твоя слава и страдание. Ты — память Вселенной.
— Мы вернёмся, папа.
— Я готов, — сказал Поллукс, — я готов вести вас. И мы их обязательно догоним. Мы найдём Дорогу.
— Я буду молиться за вас, за всех вас, молиться искренне и истово, и Он меня услышит. Он услышит, Он не может не услышать того, как громко взывают к нему его дети, — Дима стоял на коленях, один, в огромной комнате. — Это мы, Господи!
Граната была наступательной, с небольшим радиусом поражения. И с улицы взрыв был слышен, как хлопок из прогоревшего автомобильного глушителя.
Осколки посыпавшихся вниз оконных стёкол сверкали, кувыркаясь в последних лучах заходящего светила, и окружающая жизнь отражалась в них — больших и маленьких — много-много раз.
Стайка весёлых солнечных зайчиков брызнула по стенам соседнего дома, по детской площадке, и метнулась к темнеющему за пустырём лесу.
Продолжение следует...
Нравится роман? Поблагодарите журнал и Юрия Солоневича подарком, указав в комментарии к нему назначение "Для Юрия Солоневича".