Городская среда — это совокупность многих объектов и процессов, которые и формируют пространство города. Но одновременно (и, пожалуй, это и является главным) город - это система взаимоотношений различных мифов, поверий, обычаев. Когда мы произносим «Париж», в нашем сознании моментально возникают мушкетерские плащи, химеры и горгульи Собора Парижской Богоматери, кабаре на Монмартре. Стоит сказать «Нью-Йорк» - и тут же слышится голос Фрэнка Синатры, вспомнишь о Лондоне - и сразу на мысль приходит Бейкер-стрит.
Айдар ХУСАИНОВ, Владимир ГЛИНСКИЙ, фото: Галарина.
И все же когда речь заходит о городском пространстве, мы обычно предпочитаем прислушиваться к мнениям урбанистов, архитекторов, представителей коммунальных служб. Они, как правило, всегда лучше всех знают, каким должен быть город и как должна быть соорганизована его жизнь. Однако правда состоит в том, что их экспертное и несомненно правильное мнение почему-то затем игнорируется самим течением городской жизни. Вот и получается, что главным врагом развития города становятся сами его жители. Точно в той же мере, как главным противником ньютоновского закона всемирного тяготения оказывается живое яблоко, которое падает почему-то не туда и не тогда, когда это было предсказано в цифрах. Может, именно поэтому на этот раз в качестве экспертов по вопросу соорганизации городского пространства решили выступить уфимские литераторы. А так как по обыкновению у двух литераторов как минимум присутствует сразу четыре точки зрения, мы представим все это как разговор Поэта и Прозаика. Поэт, как водится, будет представлять эфемерную мифологическую сторону соорганизации пространства, а прозаик займется проработкой прагматического аспекта.
— Ведь если вдуматься, что есть пресловутая городская среда? — вопросил поэт. — Конечно, это совокупность многих объектов и процессов, которые и формируют пространство города. Но одновременно (и, пожалуй, это и является главным) город — это система взаимоотношений различных мифов, поверий, обычаев. И если такая система не родилась, город остается поселением для временного пребывания. Можно в любой момент перенести его границы и ничего не изменится. Разве возможно было произнести фразу: «Велика Россия, но отступать некуда — позади Москва!», если бы Москва была лишь суммой строительных объектов и населения?
— Согласен, — вздохнул прозаик и тут же развел руками. — Но что делать, если у города нет своего Джойса или Булгакова? Ну, не возник в Уфе свой «Улисс» и «Мастер и Маргарита»!
— Стоп! В Уфе уже написаны классич-ные «Детские годы Багрова-внука», написан храмовский «Инок», по всей России гуляет шевчуковская «Белая река». Где в нашем городе мы можем встретить их следы? А великолепная ироничная песня Ильдара Хайруллина про памятник Салавату Юлаеву? Почему все это не создало комплекс городских легенд?
— Чтобы что-то стало городской легендой, об это надо ежедневно спотыкаться, — прервал прозаик филиппику поэта. — Простой пример: в минувшее воскресенье по городу проехало более 12 тысяч велосипедистов. Но еще лет десять назад велосипедист в Уфе был объектом иронии, если не откровенных насмешек. На них смотрели как на чудаковатых маргиналов. Однако стоило власти включить для них режим благоприятствования, как тут же появилась и инфраструктура — велосипедные дорожки, места проката, культовые маршруты, городские традиции. И обратный пример. Ты прекрасно помнишь, как тридцать лет назад небольшая компания поэтов — Ринат Юнусов, Айдар Хусаинов, Володя Глинский, Валера Трошин, Владислав Троицкий — решила создать в городе свой Арбат. Мы просто тогда вышли к кинотеатру «Родина» и стали читать свои стихи.
И делали это каждую субботу. К нам присоединились музыканты, художники. Традиция прожила несколько лет и тихо-мирно упокоилась в бозе. Почему? Потому что так и не возникло инфраструктуры хотя бы в виде литературного кафе. Инициаторы разъехались по другим городам и весям, а разговоры о необходимости уфимского Арбата так и остались разговорами.
В неспешной беседе наши эксперты прошли улицу Ленина, пересекли Вали-ди и вышли, наконец, к цели своей прогулки — обширной заасфальтированной стоянке перед парапетом у Дома Правительства. День был воскресный, и почти все пространство стоянки было свободно от автомобилей. По нему прогуливались уфимцы: влюбленные пары ворковали у парапета, отцы семейства приобщали своих несмышленышей к опыту покорения просторов. А кто-то просто блуждал взглядом по открывающемуся с парапета панорамному виду на уфимские окрестности.
— У тебя не складывается ощущения, что здесь чего-то не хватает, — спросил прозаик.
— Возможно. Я бы, к примеру, сейчас присел бы куда-нибудь. Да и, пожалуй, что-нибудь освежающего не помешало бы, — стал озираться по сторонам поэт. — Вообще, при всей природной красоте этого места создается странное ощущение забетонированной пустыни.
— Вот именно, — подхватил собеседник. — Обрати внимание, в нашем городе есть четыре смотровых площадки с похожим обзором: в Парке Победы, в Олимпик-парке, у памятника Салавату Юлаеву и здесь, у Дома Правительства. Правда, есть еще площадка за мусульманским кладбищем, но при всей своей популярности она совершенно не окультуренна, не оформлен-на. Кстати, это прекрасный пример того, как работают городские легенды. Вроде бы и пройти туда затруднительно, единственный путь проходит через кладбище, но, тем не менее, это место почти никогда не пустует. Но вернемся к официальным площадкам. В Парке Победы настроение создает военный мемориал, парк боевой техники, да и сама площадка географически ориентирована на запад, в ту сторону, откуда чаще всего приходили на нашу страну военные грозы. В Олимпик-парке уже совсем другой климат. Красоту видов на Зауфимье обрамляет семейно-спортивная обстановка. Здесь и горнолыжная трасса, и туристические домики, и прекрасные кафе — все создано для того, чтобы уютно посидеть за столиком, отдыхая от спортивных усилий. Площадка же у памятника Салавату — это официальная визитка нашей столицы. Там соответствующий антураж создается величественным всадником и на контрасте — эмоциональными свадебными сценками. Приходя туда, ты становишься одновременно сопричастен макромиру исторических процессов и микромиру частной жизни горожан...
— И только здесь мы наблюдаем пустошь, — согласился поэт. — Но чем же ее можно наполнить? Согласись, появление в этом месте кафетериев вряд ли украсит его.
Не говоря уже о том, что тогда сюда будут приходить совсем другие люди, создавая при этом дополнительные проблемы с загрязнением пространства и сохранностью общественного порядка...
— Но ведь никто и не говорит об общепите. Здесь должна быть создана совсем иная инфраструктура. Народная память у нас сконцентрирована в Парке Победы, общепит — в Олимпик-парке, официальная открытка — у памятника Салавату, значит здесь должно появиться что-то иное, что-то окормляющее нас духовно. Его стоит наполнить поэзией, легкой джазовой музыкой, небольшими вернисажами. А значит, если говорить об инфраструктуре, здесь не помешали бы букинистические развалы, столики с продуктами народных промыслов. Понятно, что ограниченная будними днями функциональность этого места задаст и определенные ограничения — создаваемая инфраструктура должна быть компактной, легко транспортабельной. А что у нас транспортируется и трансформируется легче всего?
— Миф, — задумчиво произнес поэт. — Миф, эмоции, поэзия, эстетика.
— Правильно, — воскликнул прозаик. — Это и должно стать площадкой для зарождения мифологической маски нашего городского пространства. Возможно, здесь стоит посвящать в поэты. Возможно, здесь же могут прописаться джазовые джем-сейшены или классические любительские квартеты. Благо, акустика места позволяет создавать камерность события, а значит одновременно на нем могут сосуществовать сразу несколько центров притяжения...
Когда наши эксперты возвращались к городской суете по пешеходным дорожкам парка имени Ленина, поэт вдруг остановился, словно поражен какой-то внезапно охватившей его мыслью:
— Вот оно, рождение мифа! — Его перст простерся по направлению к розовому облаку цветущей яблони, вокруг которой собрались уфимцы, благоговея перед мимолетностью нерукотворной красоты. — Кто сказал, что цветение не может стать городской легендой, объединяющей нас в попытке познать сущность естества? У японцев существует ведь ханами — традиция любования цветущими растениями. Сначала они встречают цветы умэ, японской сливы, потом ждут цветения сакуры, ландыша, подсолнуха. Служащие фирм в день ханами идут в парк и проводят рабочее время на воздухе в окружении начальника и сослуживцев. Все японцы в такие дни немного поэты, немного художники. Как там писал Басё?
Минула весенняя ночь.
Белый рассвет обернулся
Морем вишен в цвету.
И на этих строках поэт и прозаик растворились в разлапистой цветущей кроне.