– Николай Максимович, вы были в составе жюри на XIII Международном конкурсе артистов балета и хореографов; насколько вам это было тяжело?
– Вы знаете, мне вообще ничего не тяжело. Просто я прекрасно понимаю, что есть правила игры, есть «монастырь», в котором есть свой устав, и ты обязан приходить туда не со своими какими-то правилами.
Так как мир в последнее время зациклен на цирке в искусстве, мы должны как-то с этим смириться.
В одной очень хорошей пьесе есть очень смешная фраза, там две англичанки разговаривают и одна другой говорит: «Ты что, говоришь на французском?», а та отвечает: «Ну а что мне делать, если французы отказываются учить английский». Это вот то же самое.
Каждый раз жюри декларирует, что не будет обращать внимание на «трюкачей», будет судить тех, кто умеет представить номер. И, как правило, побеждают «трюкачи».
Мне обидно, потому что когда в 1969 году этот конкурс был впервые сделан, Галина Сергеевна Уланова была председателем. Она сама была человеком, которая прежде всего пропагандировала искусство на сцене. Я с ней репетировал некоторые роли, очень недолго, к сожалению.
Она была одна из самых техничных балерин, на нее поставлено несколько шедевров технических, которые станцевать было очень сложно. В частности, па-де-де «Дианы и Актеона» Ваганова сделала для нее и Вахтанга Чабукиани или «Щелкунчик» Вайнонен поставил для нее – это одни из самых технически сложных балетов. Но дело в том, что Уланова так все исполняла и так делала те двойные туры, когда это вращение было средством выражения для передачи эмоции персонажа. Это не было долгое пристраивание в позицию, чтобы скрутить какой-то пируэт. И этому она учила.
Я с ней готовил голубую птицу в «Спящей красавице», потому что это была дипломная работа Галины Сергеевны, она танцевала ее еще в школе. И она со мной очень много над этим работала.
И смотря сейчас любого человека, который делает эту голубую птицу, а некоторые даже, я это вижу, учились по моей записи, потому что я знаю точно, что Уланова придумала для меня, например, переход рук. И это настолько грустно и обидно, что они не хотят увидеть и стремиться к составляющему искусства.
А все остальное я воспринимаю так, как это надо воспринимать.