Его дегустация состоялась в июне 1983 года
воспоминания
Ринат ХАЛИКОВ
После окончания института в 1959 г. я был направлен на Уфимский моторостроительный завод — предприятие, тогда засекреченное до предела.
Его коллектив внес огромный вклад в разгром фашизма: каждый третий (!) истребитель, громивший захватчиков, летал на его моторах!
Поступить на этот завод было непросто: отбор был очень тщательным, порядки — строгими, дисциплина — «железной». Все это наложило большой отпечаток на характеры работающих там людей и взаимоотношения в коллективе.
Конечно, полноразмерную продукцию видели только работники сборочных и испытательных цехов. А все остальные десятки тысяч человек только догадывались, что она очень значима в стране и в мире. Но это ничуть не мешало им испытывать законную гордость за себя и за завод.
А какие люди руководили заводом!
В годы войны директором завода был В.П. Баландин — талантливый руководитель крупного масштаба. Он одновременно являлся и заместителем министра авиационной промышленности страны. Именно при нем завод вышел на «Сталинский график» поставки моторов для фронта (I квартал 1942 г.) — минимум 26 штук в сутки, стал знаменитым, кузницей моторов.
А после войны, в 1947 г. руководство завода поменялось. Директором стал М.А. Ферин. На него выпала коренная перестройка производства и освоение выпуска реактивных моторов вместо поршневых. Коллектив под его руководством провел в те годы грандиозную работу в условиях жесточайшей конкуренции с Западом. И снова вышел победителем. Довольно скоро подавляющая часть истребителей Советского Союза стала летать на этих качественно новых моторах.
Но это еще не все. Была и другая продукция, еще более закрытая и тоже очень нужная. Теперь уже не секрет, что полет американского шпиона Пауэрса над нашей страной прервала ракета с нашим «движком»!
Вся наша продукция эффективно служила стране многие десятилетия, помогала защищать Вьетнам и других наших сторонников, в том числе и в периоды многочисленных конфликтов на Ближнем Востоке.
Конечно, такой завод часто посещали и высшие руководители страны. Самый признанный хозяйственник из всех гостей (признанный, кстати, во всем мире) — А.Н. Косыгин — член Политбюро ЦК КПСС, Председатель Совмина СССР; выступая перед нами в Уфе, назвал наш завод «моторной державой страны Советов».
Эта оценка была настоящим бальзамом для души каждого из нас и признанием как заслуг коллектива завода, так и неповторимого более директора нашего завода М.А. Фери-на. Это — венец его тридцатилетнего руководства.
Но время идет. Ферина нет среди нас... Теперь уже новый директор — В.Д. Дьяконов — принял эстафету и взялся вести то большое дело. Что-то у него идет хорошо (освоение многих десятков совершенно новых технологических процессов, строительство и расширение ряда корпусов, проходных и баз отдыха), но что-то и хромает. Поэтому голова под «шапкой Мономаха» думает. И думает напряженно. И что-то порой находит.
Одна из таких находок по сближению и сплочению существенно обновившегося руководящего состава объединения пришлась на весну 1983 г.
Весна — загадочная пора. Она всегда приносит много новых надежд и желаний. У каждого появляются смелые планы и, самое главное, кажется, что это состояние теперь будет длиться нескончаемо долго.
Именно на такую благодатную почву в наших душах обронил наш Генеральный директор свою идею о возможном коллективном выезде «на природу».
«Пряник», прямо скажем, заманчивый: такого у нас до этого не было. Но ухватить приманку непросто. Чтобы выезд состоялся, ясно, что надо выполнить одно «маленькое» условие: всем объединением завершить май месяц с положительными результатами. А это — нелегкая задача. Тем не менее идея понравилась, и работа «завертелась» с новой силой.
Единодушие в окружении директора и слаженная работа большого круга людей действительно создали ту необходимую обстановку для выезда и хорошего настроения. И в первые же выходные дни июня, выпавшие на самое начало месяца, большая группа руководителей объединения с женами выехала в Бирский дом отдыха. Там мы имели солидную группу заводских дач, свою столовую, лодочную станцию и все остальное, что необходимо для полноценного отдыха. И цена двухсуточного отдыха даже «со столом» была вполне посильна.
Наш Генеральный — Владислав Дмитриевич — человек начитанный, культурный, любящий попеть, побывать в хорошей компании. Он и возглавил выезд. Это было одновременно и проверкой готовности базы к первому заезду отдыхающих, и, безусловно, крупным подарком всем нам, особенно нашим женам, которых, что и говорить, больше «заедает быт» и пресловутая кухня. У них на лицах ярким по нежному написано: дай-то бог здоровья этому Генеральному!
Так мы и ехали веселые, балагуря и предвкушая приятный и интересный отдых «на природе».
А там нас приветливо встретил персонал Дома отдыха и быстро развел по дачам, чтобы привести себя в порядок и подготовиться к вечеру.
Но я, выросший в лесной деревне под несмолкаемым пением птиц, не могу усидеть ни минуты — уже брожу между домиками, слушаю, смотрю и любуюсь всем.
Что может быть прекраснее дач, расположенных в сосновом бору на высоком берегу реки? Перед взором — могучая река, а далее — неоглядные пойменные луга на многие километры, в которых сверкают озера, оставшиеся от весеннего паводка. Отсюда как на ладони видно сразу несколько деревень, но они кажутся совершенно безлюдными. Только ленивый дымок из нескольких труб выдает признаки жизни. Тепло, покойно. Над головой — неумолкающие жаворонки, а чуть углубись в бор — там и днем не перестают петь соловьи, к ночи совершенно теряющие всякие «нормы поведения».
А какие запахи наплывают на тебя в сосновом бору в эти теплые дни!
После зимы, после города невольно кружится голова. Теряешься, не знаешь, что же делать дальше: играть ли в эти выставленные для нас огромные шахматы, прыгать за мячом или бегать за ним. Кто-то зудит, приглашая с компасом «сориентироваться», кому-то нет покоя от «жадного весеннего клева» (лещ тут рядом бродит!) — совершенно не знаешь, чему же отдать предпочтение.
Уже некоторые приоделись и парами сходятся к небольшой площадке среди высоченных сосен. Как элегантны мужчины на нашем моторном, какие у них костюмы, штиблеты! В общем, я таких бравых красавцев на заводе и не видывал. С восхищением смотрю и на них.
Но природа слишком многогранна и атакует она со всех сторон, наваливая все новые и новые впечатления. Как успевать видеть, чувствовать и воспринимать весь этот прекрасный мир? Абсолютно невозможно! Все мешается, путается, волнует. Поди-ка охвати разом прелести смолистого бора со звонкими, как колокол, кукушками; очарование весенних лугов и спокойную грусть прозрачных озер, песни буйных жаворонков, поющих явно только для тебя и прямо над твоим темечком.
А что творят соловьи! Один бог знает, сколько их здесь. Только стало вечереть, они все — к нам, как сговорились. Явно попытаются сегодня извести нас, не давая ночью никаких надежд хоть немножко отдохнуть. Уж их повадки я знаю давно: действуют они методично. Временами кажется, что они принялись окружить тебя, прямо-таки «обкладывать флажками» и вот-вот объявят что-то окончательное. Им всегда неймется подкрасться прямо к тебе и из самых ближних кустов неожиданно обрушить на тебя целый каскад магических заклинаний из сказочных звуков.
Я застыл, как заколдованный. Но память почему-то заработала лихорадочно. И перед глазами роем пронеслась вся моя деревенская молодость, прошедшая под эти пьянящие трели, снова возникли те далекие видения и волнующие минуты из жизни, когда еще я все делал и ощущал только в первый раз.
Эх, соловей! Что же ты меня так растревожил? Поберег бы силы, спел бы самые лучшие песни свои чуть позже, когда соберутся наши жены. Подарил бы их женщинам. от нас с тобой! Ты же тоже мужчина, соловей! А пока отдохни. Скоро, скоро они соберутся, ведь совсем недавно разбежались они по дачам наряжаться и, понимать надо, лихорадочно колдуют, делая себе портретик и фигурку. Так и чудятся их торопливые вздохи: «Куда же я тени положила? Забыла что ли? Не взяла? Эх, Солоха!» И, вообще, нельзя тебе, соловей, так чарующе петь! Если уж мужчина так расчувствовался, то они-то уж наверняка расплачутся, и потекут темные струйки с их крутых ресничек.
► Проза
И пойдет нарастать конфуз... Остановись, соловей! Повремени! Пусть один пахарь — жаворонок — трудится. Нам сухарям-про-изводственникам и это бальзам!
Но не слушается соловей. Таких категоричных я еще не встречал.
А тем временем все больше пар собирается на площадке. Почти из каждой дачи прибывает сюда, скажем, орхидея, а может быть и сама роза, сопровождаемая нарядным кавалером. Какой соберется скоро букет!
Улыбки, наряды; прически, взгляды; поклоны, реверансы и звонкий смех. Здесь весь цвет интеллигенции завода, всем интересно и приятно.
Все готовы к новым ощущениям!
И я тоже! Молод и здоров, на плечах гитара, а гитаристка — улыбчивая круглолицая красавица-жена от наплывших впечатлений все время то дергает за руку, то прислоняется ко мне, то хохочет и смотрит снизу вверх: вижу ли я всю эту прелесть?
— Вижу, Галенька моя! Мне сверху видно все, ты так и знай.
Гитаристка — что надо: абсолютный слух и такой же голос, но не очень сильный — видно Аллах это вовремя предусмотрел, меня пощадил. Был бы посильней, при такой очаровательности голоса — ушла бы певичкой на эстраду, не удержать! Пропал бы я! Все бы кастрюли мои были. Ну, Аллах, ты тоже мужчина!
* * *
А вот и зашевелились все. Наш генеральный — настоящий строитель-преобразователь (отвлеку немного, используя историю другого завода: на «Уралмаше» было три знаменитых директора. Первый — Победитель! Он завершил свой этап — военное время, — поставив танк на пьедестал у завода. Второй — Озеленитель! Этот вычистил территорию завода и озеленил. Третий — «вот этот «чертов мост» построил» — мост через уйму железнодорожных веток у проходной внутри завода, но никто не хочет проходить на завод, поднимаясь на него. (Из слов экскурсовода, 1956 г.). Так вот, наш строитель-преобразователь ведет нас по территории Дома отдыха к восхитительным новым корпусам, вид которых говорит, что времена меняются, отныне вот так будем строить и жить. Браво, «генерал»! Браво!
А вот и ужин. Его описывать не берусь, это очень трудно. Поэтому — только контуры: не было ни одного, кто бы хлебнул лишнего. Почему? А потому, что генеральный у нас в таких вопросах всегда соблюдал меру, да и секретарь парткома под стать. Неудобно в такой компании захмелеть! Опозоришься навеки!
Скажу прямо: вечер был чудом из чудес. У нас были баян и гитара семиструнная. Поэтому музыкальная часть тоже получилась восхитительной. Начал ее Владимир Иванович Симонов — очень известный человек на заводе. Его баян несколько раз озабоченно вздохнул и стал выбирать наиболее подходящую эмоциональную мелодию. А певунья Надежда — его жена — и несколько женщин, находившихся поблизости, будто этого только и ждали, чтобы «помочь рябине к дубу перебраться и с его листвою день и ночь шептаться». Баян заиграл вдохновенно, широко.
Зал вначале притих, а потом бережно подхватил эту великую песню. Разминка состоялась!
Пели, понятно, впервые таким большим составом и так самозабвенно, потому что все давно истосковались по песне в широком кругу друзей. Песня же нам «строить и жить помогает». Сообща хором мы побывали «там, вдали за рекой», вспомнили всех «яростных, непокорных и презревших грошовый уют», погрустили «на рейде большом».
Потом вдруг на минорный настрой зала гитаристка со своими друзьями обрушила звучную, по-пиратски дерзкую песню: «В морской пучине кто слезы льет, тот не мужчина.».
Конечно, такой — не мужчина! Подумаешь, всего-то: «.висеть на мачте нам все равно суждено.» — Это же известно и неотвратимо. Так зачем же заранее жить, дрожа? Равняйтесь на храбрых, презревших все невзгоды жизни! Смотрите как «.боцман водку пьет! Бульбуль—бульбуль, бульбуль— бульбуль.». Ему и «море по колено, и петля не страшна!» А что же вы раскисли? Тоже мне — «люди Флинта».
Вскоре песня — «та, что вдаль зовет звеня», «да с той старинною, да с семиструнною.» увела нас в лунную ночь мимо сосен до самой лодочной станции. А там полыхнул огромный костер. Для нас это был настоящий неожиданный подарок — сюрприз. О нем (что он предусмотрен) даже я — секретарь парткома — не знал. И теперь пели под всполохи костра. Все кругом стало таинственным и загадочным: слева — темная река нас огибает, справа рядом — на высоком берегу на фоне светлеющего неба — охрана из могучих сосен стоит.
Потом — вдруг и надолго — к нам ворвался буйно молодой Есенин, прямо-таки «развернув тальянку». Очаровал нас своей ненаглядной певуньей, березками и кленами, аж иволги плакали и даже глухари стонали!
Позже он загрустил: «не жалею, не зову, не плачу..». Под эту грусть стало светать. Кто-то начал подниматься к дачам.
— И богатырю нужен отдых, — говорили они моей неутомимой гитаристке.
Конечно, конечно! Кто спорит!
Но «наиболее стойкие» под очередные романсы потянулись за гитарой прямо к нам в дачу. А мне это — крутая заботушка:
- Ринат, самовар побыстрей, все чаю хотят!
— Конечно, конечно, это я и сам знаю, всю ночь никто рот не закрывал, все высохли прямо на корню.
Соседи по даче улеглись раньше нас. Но перегородка оказалась всего лишь фанерой. Поэтому сосед своим могучим басом долго успешно подпевал нам любые «эксклюзивы» прямо лежа в постели. Потом это ему надоело, оделся и тоже пришел «чайком побаловаться».
Вот так и баловались! Так и солнце встретили.
— А где же лук? Да еще озерный!
— Сейчас будет, дорогой, потерпи немножко, дай сначала хоть часа два поспать. Ну, будь мужчиной!
Поспали, но не отдохнули. Слоняться j среди дач — жить прошлым днем. А ведь ' каждый день приходит со своей пищей, к Так говорят. Если говорят, то почему не I сделать? Мы же привыкли «сказку делать былью». Сделаем! Тем более, что заготовка давно имеется.
Я, например, с детства тоскую по многим травам и готов с некоторыми из них даже разговаривать вслух. В годы войны и долго после нее каждое лето мы проходили только на траве, молоке и картошке. Травы — все разные и по запаху, и по вкусу Иной раз даже сейчас откусишь веточку ароматной знакомой былинки, и пойдет на тебя наваждение: взбудораживается память, всплывут картины далеких дней. Вроде опять ты стоишь на лесной полянке с кукушками и ромашками, собираешь травку. Тебе всего-то лет десять. На душе как-то легко, хоть грусть нас никогда не покидала. Верно, очень верно говорят, что голод
— не тетка. Пощады не бывало! А вот пожуешь листочек во-о-он той травинки, она тебя отвлечет, уведет отсюда, как «в лес поманит». В детстве порой и этого достаточно, — травку какую-то пожевать, чтобы ты снова на крыльях юной фантазии немножко поднялся, полетал, увидел себя большим, обязательно сильным и, конечно же, сытым. Вот и люблю я их, и уважаю. Они в те времена скрашивали даже самые тяжелые дни
— ведь нашему поколению пришлось пройти через целый частокол голодных военных и послевоенных лет. Именно такое преклонение перед травами и побудило меня пригласить жену — Богиню вчерашнего вечера
— на пойменные луга за рекой:
— Побудем одни, отдохнем от всего шума, походим по буйной июньской травке, развеемся. Это ведь все равно, что рай посетить. Да и лук озерный может найдем.
Слова дошли, как молитва.
И мы — нарядные (только переобулись)
— взяли лодку, переправились через реку Белую и поднялись на берег.
О, кусочек рая! Я был тысячу раз прав: блаженству нет предела! Трава уже поднялась почти до колен, колышется. Пойменные луга особенно красивы, когда налетит вдруг теплый ветерок, потреплет траву (и волосы твои попутно) и тут же исчезнет, как бы извиняясь за вторжение. И опять тихо.
И вот в такой райской обстановке под неумолкаемыми трелями жаворонков и соловьиными всполохами прошли мы с километр вглубь лугов, обходя небольшие островки цветущих кустарников. А пойма тянется здесь еще на пять-шесть километров. Впечатление такое, что кроме нас никого нет на этой земле, что все это наше и только для нас. Ощущаешь себя как на другой красивой и безлюдной планете, никакая другая мысль даже и не зарождается в мозгу. Сказка и только! Города, машины, суета, проблемы будто и не существовали, да и помнятся они уже едва-едва, только как фрагменты какого-то сна.
Вскоре мы поднялись на чуть заметный пригорок, за которым явно будет крутой спуск. Да, так и есть — он оказался берегом очередного озерца, довольно продолговатого.
И здесь вдруг произошло что-то страшное! Наш рассеянный ум не успел ухватить все обстоятельства события и всех участников его. Мы вздрогнули и, ошарашенные, застыли: явно кто-то могучий поднял высоко-высоко целый бульдозер и швырнул его в озеро! Только потом, когда улеглись фонтаны воды, мы увидели рыжевато-коричневую лосиху, быстро-быстро плывущую к другому берегу. Вот это да! Уж такое событие не закажешь и вряд ли еще раз в жизни увидишь! Мы настолько были заворожены происходящим, что даже не посмотрели под прибрежные кусты. Возможно там тоже было что-то экзотическое. Перед глазами только плывущая с громким фырканьем лосиха с большими широкими ушами над водой.
Вот она прыжком выскочила на другой берег, чуть-чуть пробежала вверх и так мощно тряхнула всем телом, сбрасывая с себя воду, что вокруг нее вмиг появилась радуга, хоть нет ни дождя, ни даже маленькой тучки. Вот здорово! Наверняка она тут же стала совершенно сухой — такую силу встряски я бы никогда не мог и вообразить. А каковы при этом хлопки от ее ушей!
Стоим и глазеем.
А она очень шустро побежала к дальнему безлесому концу озера.
Шок стал проходить, и я спустился в ложбинку, к озеру и — о, счастье! — нашел долгожданный лук. Озерный! Он всегда был предпочтительней, чем так же знакомый мне горный лук, так как тот совсем как чеснок, очень острый. Его много не съешь.
А озерного можно большой пучок съесть без ничего и вытерпеть горечь. Поэтому в детстве мы его ценили много выше горного. Вот и сейчас рву его, ем — наслаждаюсь. Ушел в воспоминания. Потом еще нашел, набрал уже полную горсть. Здесь как в раю — всего вдоволь.
В это время кто-то вдали из огромной трубы издал протяжный гортанный крик, буквально как из огромной заводской трубы. А лосиху мне не видно из ложбинки.
Галя говорит:
— Это ведь лосиха орет.
— Пусть орет, мы ей ничего плохого не сделали.
— Ринат, а она ведь обогнула озеро и теперь к нам бежит, — пока спокойно сообщает она.
Вдруг несколько раз подряд повторился трубный клич с короткими паузами. И Галя дрогнувшим голосом сообщает мне сверху:
— Она делает в нашу сторону странные прыжки, останавливается и орет. Выходи быстрей!
Чувствую, это не к добру. Поднимаюсь на бугор, продолжая жевать лук, а лосиха знай свои маневры творит: два-три прыжка к нам и страшный клич!
Вижу, у нее намерение твердое: «убирайтесь вон»! Однако делано спокойно (мне казалось, что нельзя по-другому в такой обстановке) говорю:
— Видно, здесь где-то ее теленочек лежит. Она будет нас пугать и выдавливать отсюда. Придется уходить.
Беру жену за руку и быстрым шагом веду ее наугад в сторону реки, к лодке. А лосиха так и приближается скачками: замирает на миг, орет, мотает ушастой безрогой головой, прямо скажем, очень неприятной, и снова — вперед! Нам бы побежать, но тогда она догонит и затопчет, наверняка. А идти целый километр с выдержкой тоже невозможно — совсем нечем обороняться. Ну нет под ногами ни единой палки! Вода все унесла весной из поймы начисто. А лосиха орет и напористо надвигается на нас. Расстояние сокращается быстро. Полная безвыходность!
Вот тебе и лук послаще, чем горный!
Совсем нелепо так погибать, да еще сразу после сказочного вечера, после фурора с гитарой! А гитаристку уже не узнать, ручьем текут слезы, вся дрожит, на ходу шарит глазами, будто кто-то тут может спасти ее. Шарю и я, но ни за что не цепляется глаз. Пытаюсь на буграх идти медленнее, а спустившись в ложбинку делать рывки тайно от лосихи. Но быстро понял, что преимущество все равно за ней: у нее шаг шире и тактика звериная тоже беспроигрышная — она стремглав бросается к нам, стоит лишь нам скрыться из ее глаз в ложбинке. Она этого не допускает, мгновенно сокращает дистанцию. Последние две ложбинки проходили уже при расстоянии примерно с полсотни шагов. С такого расстояния видеть огромные уши и противную орущую морду! Это уже было невыносимо. Практически мы находились на разных «берегах» ложбинки. Что было в эти минуты сказано в мой адрес и повторялось бесконечно — знает и помнит только «.рожь высокая (то есть трава)».
Если бы предстояла еще хоть одна ложбинка, то хозяйка поймы оказалась бы на вершинке (берегу), а мы на дне ее. Мне по звериному озарению инстинктивно стало ясно, что это полностью лишило бы нас всяких надежд, если они еще оставались. Превосходство хозяйки поймы было настолько неоспоримо, что нападение наверняка бы состоялось. А она ведь, защищая свое потомство, передним ^ копытом запросто пробивает даже Ж автомобили (легковые).
^ Все это время я с огромным усилием удерживал Галю от панического бегства. Бежали трусцой. Временами хотел отпустить ее, чтобы побыстрее укрылась она за прибрежными кустами. Но отпускать ее было нельзя: она к этому времени уже беспрерывно панически повторяла:
— Хоть бы до реки добраться, хоть бы успеть в нее броситься...
Мне пришлось несколько раз рвануть воздух:
— Я тебе брошусь! Только этого не хватает!..
Наконец мы добежали до первых кустов! Лосиха вдруг остановилась. Я тут же нутром почуял, что зверь не пойдет дальше: «Чтоб не заманили в западню». Должна же быть — и она явно есть — в природе логика. Видимо, она и шепнула мне про «западню». Наверняка и я тоже — какой-то зверь.
Все может быть. Предлагаю передохнуть, понаблюдать, что же теперь будет делать лосиха?
— Какой тут передых! Какие наблюдения! Сейчас, сейчас брошусь в реку!
Первый и последний раз я видел такой взгляд, полный отчаяния и беспомощности, и лицо, до подбородка залитое слезами. Вот до чего довел родную жену! Благо бы не любил!
Перебежали мы поперек небольшую полянку, а лосиха в нее не вбежала. Она продолжала преследование лишь оглушительными угрозами из-за кустов, «ругала» нас. Эхо разносило ее страшные гортанные крики между вековыми осокорями так, что любого жуть возьмет. А в «западню» она так и не пошла. Остановилась! Явно у зверей меньше авантюризма и горячности: не увлеклась погоней! (А вот «двуногие лосихи» обычно вовремя остановиться не умеют: «увлекающиеся, видите ли, натуры!»).
Наконец добежали мы до берега, а лодки нет! Оказывается, она на целый километр ниже привязана! Но ахать и охать здесь некогда, черт с ней. Спрыгнули с кручи к реке. А глаза так и смотрят вверх, будто лосиха сейчас оттуда на нас прыгает. Или, в крайнем случае, погрозит нам, мотая страшной головой и хлопая противными ушами. Не дождались, слава богу! Пронесло!
Сидим под берегом, дышим. Совсем нет сил шагать к лодке по косогору еще очень сырого берега. Идти поверху не можем — все время одного голоса «за» не хватает. Кто рискует в такой ситуации демократию нарушать? Только не я! И то благодать — сидим и никто на нас не нападает! Дышим, кислородный баланс восстанавливаем.
А с родного высокого и облитого солнцем берега как назло доносится музыка, хорошо видно, как по лужайкам среди сосен гуляют нарядные пары. Вот где, оказывается рай, настоящий рай! Но они там очень наивны и беспечны, нас они не видят, даже и не посмотрят в нашу сторону. Никому из них и в голову не приходит, что в данный миг совсем рядом кто-то, теряя уже надежды на жизнь, задыхаясь, с диким трудом выбирается буквально из «полымя». Так уж устроен мир.