Люто заторможенный, Петербург горел и бредил. Было ясно: невидимые за туманной занавесью, пошаркивая, постанывая, на цыпочках бредут вон бело-сине-красные колонны, шпили и черные решетки. Небывалое, ледяное солнце в тумане — слева, справа, вверху, внизу — орел над загоревшимся домом. Из бредового, подвального мира выныривали в земной мир драконо-люди, изрыгали туман, слышимый в туманном мире как слова, но здесь — белые, круглые дымки; выныривали и тонули в тумане. И со скрежетом неслись на погибель вон из земного мира трамваи. На трамвайной площадке существовал дракон с винтовкой, несясь в неизвестное. Фуражка налезала на нос и, конечно, проглотила бы голову дракона, если б не уши: на оттопыренных ушах фуражка засела. Шинель болталась до полу; рукава свисали; носки сапог загибались кверху — пустые. И дыра в тумане: рот. Это было уже в соскочившем, несущемся мире, и здесь изрыгаемый драконом лютый туман был видим и слышим: — …Веду его: морда интеллигентная — просто глядеть противно. И