Веришь ли ты в волшебство?

– Веришь ли ты в волшебство?

Зеленее этих глаз мне видеть не приходилось. Эти глаза и этот голос в одночасье стали для меня целым миром. Миром, который я увидела после своего самого долгого сна. Он говорил, что ждал меня всё это время, ждал, что я проснусь и окажусь именно такой, какой он себе представляет. И знаете, я улыбалась ему. Наивно и глупо. Отчасти, возможно, из-за того, что после стольких лет комы я разучилась приветливо улыбаться, а может, и из-за того, что с момента пробуждения я была глубоко и безнадёжно влюблена. Правда, об этом немного позже. Я помню стены больницы: нежно-голубые, всегда леденяще-холодные, но пахли они замечательно. Не побелкой или лекарствами и даже не мокрым цементом. Они пахли домом. Я помню, сказки для принца как заходила в пустую мамину комнату, с распахнутым настежь окном, и чувствовала этот запах: тонкий, пьянящий и ужасно родной. Он окутывал и обнимал так, словно тёплые мягкие руки ложились на плечи и прижимали к себе. Только лёгкий сквозняк сквозь открытое окно тянул по полу и возвращал в реальность. Так пахло в больнице. Она не возвращала меня домой, она стала моим домом. И он. Странный, неизлечимый романтик. Один Бог знал, во что он верил. Но когда мы читали с ним сутками напролёт, всё вокруг будто переставало существовать. Не было людей, времени и дней недели. Были только мы и книги. Шелест страниц, ласковый, сменяющийся, и еле уловимый шёпот, который незаметно слетает с губ, перечитывающих одну и ту же строчку в надежде запомнить её навечно. Мы не отзывались на имена и не слышали голосов. Мы медленно растворялись в холодном солнце, проникающем сквозь тонкие занавески, и в каждой новой странице, погружающей нас в безмятежную вечность. В больничной будничности я не помнила никого. Все окружающие были безликими и холодными. Они словно тени ходили по коридорам и молчаливо время от времени озирались по сторонам. И потому мир в пределах одной палаты состоял лишь из нас двоих. Я часто просыпалась оттого, что мои руки вот уже не первый час греют его теплые большие ладони. Его тепло невольно заставляло меня краснеть. Он говорил, что пока я краснею, сердце мое по-прежнему бьётся. И это ли не повод для радости? А сердце тем временем ещё долго не могло отдышаться. Я так боялась, что целый мир может услышать то, как громко оно бьётся в его присутствии. И тогда сердце замолкало. Становилось ритмичным и еле слышным. Казалось, оно тоже смущалось и ни за что на свете не хотело выдавать наш единственный секрет. Как это случилось? Как и всё неловкое в этом мире. Я провела во тьме столько времени, а проснувшись, увидела свет: зелёный и тёплый, словно первый проблеск весны за окном. Позже я узнавала его по страницам книг и уголкам губ. По мечтам и рассказам. Мы могли говорить с ним так долго, сколько нам позволяло время. О чём угодно. И это все было для нас одним и тем же. Мы были половинками чего-то целого, раздробленного на кусочки и собранного в одно мгновенье совершенно случайно, по чьей-то прихоти, которая в итоге сыграла нам на руку. И знаете, будто в каком-то шаблонном романе, мы оставляли всё и возвращались друг к другу. И это ли не идеально? И это ли не любовь, которой граница – вечность? И нужно ли нечто большее, чем находить гармонию друг в друге? Нам – нет. И мы упивались этим. Я помню вечер. Тенистый сад за зданием больницы и ивы, что прятали под своей листвой скамейки, пахнущие весенней хвоей. Такое сочетание запахов настораживало. Ты будто жил посреди июля, но горстка снега не таяла в твоих руках. Так я себя ощущала. И помню тебя. Глаза, зеленее которых я еще никогда не встречала. Они улыбались и молчали о чём-то грустном. Эта грусть похожа на толстую книгу, в которой была целая жизнь и не было конца. Автор отдал ей всё, что только мог отдать создатель: от биения сердца до последнего глотка воздуха, но только не завершение. И руки мои исчезали в тебе и проходили насквозь. Слепяще-яркий и тёплый свет ударил в глаза. Вокруг собрались доктора и близкие. Их лица больше не были тёмными и размытыми. Родители плакали и обнимали меня. Я чувствовала тепло солнечных лучей, попадающих мне на руку сквозь белые жалюзи. Жмурилась от света и шума, которые скопились вокруг меня. Отвечала на вопросы врачей невпопад и глупо, наивно улыбаясь, отчасти, возможно, из-за того, что после стольких лет комы я разучилась приветливо улыбаться, а может, и из-за того, что с момента пробуждения я была глубоко и безнадёжно влюблена.