Как ни величественна сибирская природа, но вопиюще неполна она без трудового человека, чья могучая способность делать все своими руками до сих пор поражает чуткие души. И до сих пор дальние просторы Сибири остаются запасником, заповедником тех традиций, которые были-кипели по всей Руси-Матушке, да утратились под натиском времени.
Текст и фото: Михаил Тарковский
Долгие столетия сибирская природа учила и коренного жителя, и русского первопроходца выживать среди таежного безлюдья или на берегу водной грозной стихии, морозной ли зимой или комариным летом. Учила великому ладу с тайгой и собственной душой, учила вере в собственные силы и подчинению силам небесным и, конечно, доскональнейшему знанию окружающего мира. Не зная годового круга жизни дерева, не снимешь с березы бересты на туес или берестяные поплавки, не выберешь осину на долбленую лодку, елку на лыжи. Трудовое и прекрасное это ведение и по сей день питает душу спасительной правотой. Иначе не светилось бы лицо мастерового человека радостью, когда буквально чудо выходит из-под его рук и за несколько дней мерзлый осиновый ствол превращается в изящнейшее тонкостенное суденышко, на котором его хозяин отправится по весенним разводьям ставить сети и добывать долгожданную пролетную утку.
Нынче ремесла уходят в прошлое, а житель Енисея становится все более искушенным в покупных товарах: и в технике, и в снаряжении. Изменилось так называемое качество жизни, труд рыбака и охотника облегчился, но цена этого облегчения настораживает — как не может не настораживать то, что в деревнях почти не остается коров и что крепчайший хозяин, выйдя из обшитой siding-ом избы и вскочив на канадский снегоход самой последней модели, едет в магазин, чтобы купить молоко в пакете. Слабеет зависимость от природы: если раньше охотник почти все делал своими руками и жил натуральным хозяйством, то теперь он уже подумает, держать ли скотину и потратить ли неделю на изготовление камусных лыж или купить заводские лыжи в городе. Будто по наскучившему учебнику человек глубинки на своей шкуре проходит ужатый курс трудовой истории от палки-копалки до навесных плугов. И каким бы банальным ни выглядел этот наболевший расклад, протестует и душа, и здравый смысл: деревня без коров или оленей — не деревня, охотник без универсальных навыков — не охотник. Каждая местность — будь то тундра, тайга или море — хороша самобытностью уклада, и именно калейдоскоп таких укладов и создает животворное полотно страны.
Если точнее, уменьшилась бытовая зависимость от природы, но привязь осталась, и так же добывает промысловик соболя, так же рыбачат налима все жители Енисея. И конечно, не все предметы и навыки ушли в прошлое.
ВЕТКА
В енисейских поселках каждую весну слышен стук топоров и тёсел: идет старинное дело — долбление веток (долбленых лодок. — Прим. авт.). В прежние времена такие лодки делали во многих местах России. Называли их по-разному, но чаще всего — облас. На Енисее такой облас зовут веткой. Ветка необыкновенно легкая, ее можно спокойно тащить за носовую стяжку одной рукой по снегу ли, по кочкам из озера в озеро или взвалив на спину, засунуть на хранение под крышу избушки. Но главное — ты полностью независим от цивилизации, сгнила-пропала ветка — сделаешь новую. Только что топоры нужны... А так... вот они, будущие ветки, стоят оливковыми колоннами в свистящем на морозном ветру осиннике. Вековая способность видеть в березе топорище, а в кедровом корне упруг (шпангоут для шитой, дощатой уже лодки. — Прим. авт.) и является главной творческой и хозяйской силой истинного сибиряка.
Ветку обычно делают сибирской весной — когда еще снега по уши, но день удивительно длинный, а ночные морозы в сочетании с дневным ярчайшим солнцем, оплавляющим снег, будто глазурь на пасхальном куличе, дают крепчайший наст, по которому хочешь — пешком ходи, хочешь — осиновый кряж в полтонны весом на санях вези из тайги прямо до дому.
Но прежде надо выбрать осину. Она должна быть ровной, без сучков, бугров и дупел. Не должно быть и варги — внутренних круговых трещин. "Ее ветром шатат, она и щелятся по кругу" — так объяснит тебе Василий, главный спец по веткам, к которому все веточники средней и малой руки идут за советом. И мы, молодые охотники из разных углов России, тоже приобщались к этому трудовому празднику, к многовековой традиции, насыщали душу творческим этим ладом.
Несколько часов уходит на выбор осины, на хождение по насту на лыжах с топором в руках, с пробами-зарубаниями стволов, вглядываниями и осмотрами осины со всех сторон. Вот она наконец найдена, свалена и раскряжёвана — выбран толстый и прямой кряж длиной метра четыре. Мы заваливаем его на сани и везем на снегоходе домой, перед этим осторожно спуская с крутого яра на отполированный ветрами гипсовый Енисей.
Вот будущая ветка у дома. Дальше ей заделывают носы — зарубают двугранно и остро, как чижику. Сам Василий "носы" заделывает прямо в тайге — чтобы не волочь лишнего. Заделка в тайге полезна и тем, что лучше видно варгу.
После заделки носов ветку долго обрабатывают тёслами — сначала снаружи, потом изнутри. "Носы" на время перерывов в работе закрывают старыми половиками или фуфайками — чтобы "не щелялись" на солнце. Самая большая работа — долбление заготовки изнутри, когда ветку буквально вычерпывают тёслами, будто ложками, причем тёсел требуется аж три штуки — прямое и два боковых — правое и левое (для обработки бортов). Тёсла тоже самодельные — их делают из топоров, нагревая в горне докрасна и выворачивая в тисках ломиком. Когда в посадочную проушину красно-рыжего топора, зажатого в тисках, вставляют ломик и она пластилиново поворачивается под давлением рук — сердце мужицкое навсегда очаровывается магией кузнечного дела. Кстати, упомянутая проушина называется замечательным словом садило — им топор "садится" на топорище.
Стенки ветки становятся все тоньше и тоньше, снаружи их уже обработали до сливочной глади специальным и тоже самодельным двуручным стружком. Стенки и вправду тонкие — к концу работы они должны быть не более полутора сантиметров. Один неверный удар тёсла — и прорубишь борт. От этого надо застраховаться: предстоит самое интересное и неожиданное. Необходимо задать толщину. Ветку сверлят-опоясывают ровными рядами дырочек, как подводную лодку рядами заклепок. Еще совсем недавно енисейские остяки (кеты. — Прим. авт.) делали это традиционным лучковым сверлом — деревянным приспособлением с ременной системкой. Сейчас мы сверлим обычной дрелью. В дырочки забьем пятники — чопики (пробочки) из кедровых веточек. Они имеют длину 12 миллиметров для бортов и полтора сантиметра для дна. Пятники макаются в краску и загоняются снаружи в дырочки: долбишь ветку тёслом изнутри — наткнулся на крашеный знак — стоп! Так и достигается безопасная толщина. Раньше вместо краски пятники чернили углем.
Вот уже ветка настолько тонкая, что буквально светится на солнце. Обработанная тёслами и стружком, она напоминает веретено с пустым нутром. Трубка эта кажется очень узкой — непонятно, как поместиться в такой лодке. Поместиться в ней и нельзя — веретено вперед нужно развернуть, расщеперить распорками, нагревая над костром (от жара древесина становится эластичной). Это называется развести ветку. Главная задача — не порвать в носах. "Носы" на этот случай скрепляются проволокой. Ветку разводят, накаляя огнем и вставляя меж бортов распорки все большей длины. Их называют попросту: порки. Вставил первую, чуть разогнув-раздвинув борта, потом вторую, третью. Потом четвертую — и первая выпала с гулким стуком. Разведение ветки продолжается часа четыре или больше. Опаленные огнем сливочно-желтые бока омётываются смугло-коричневыми пятнами. Иногда для облегчения разводки в ветку наливают воды.
Разведенная долбленка некоторое время выстаивается, подсыхает. Высохшая, она держит развал бортов и без порок. Но ей делают для скрепа две хорошие порки, прихватывают их гвоздиками. Одна из них играет роль спинки.
Новая ветка — желтая, с годами она станет пепельно-серой.
Езда на ветке требует навыка — судно очень верткое. Скажем, стрелять из ветки лучше вдоль, а особенного мастерства требует вылезание на лед. Купание в холоднющей воде в полной охотничьей выкладке и с оружием может плохо кончиться.
У охотника в ветке — сеть с берестяными поплавками и утиные чучела для приманки пролетной утки. Они привязаны поводками к одной веревочке и ставятся на открытой воде на якорек. Чучела делаются из ствола ольхи. Они состоят из двух полых половинок и отдельной головки. Красят их в цвет пера весенней утки, щегольски-нарядных самцов. У каждого вида — свой брачный окрас, и, чтобы раскрасить чучело, надо хорошо знать уток.
Бывают необыкновенно красивые чучела. Особенно поразили меня те, у которых были вырезаны и глядели изящной гранью уложенные на спинке крылышки. Такие уточки — настоящие произведения искусства. Именно проявлением творческого порыва, гордости мастера они и дороги, потому что никакая резная фасочка не видна с неба. Сомневаюсь, что может быть оценена и точность окраски. Как раз внешняя бесполезность, избыток, запас красоты и превращает простое ремесло в искусство.
Нет лучше школы для ребенка, где и трудовое воспитание, и изучение родной природы, и приобщение к традиции завязано в один неделимый узел.
В ветке сидят на коленях, а рулят веслом — хоть двух-, хоть однолопастным. Правотой созидателя наполняет сознание того, что от начала до конца выполнил ты все своими руками, что не для забавы, а для дела... И еще совсем дальнее: совершенство старинных предметов, красота замысла и то, что забил и свой пятничок в деревянное полотно традиции.
ТУЕС
Как уже говорилось, в ветке лежат сети с берестяными поплавками. И раз уж зашла речь о бересте, надо рассказать об этом удивительном материале, без которого на Руси никуда. Из бересты делали поплавки для сетей, а уж самая красота — это неводные груза, или кибасья. Кибас напоминает шанежку, пирожок — это один или два камешка, плотно завернутые в бересту и заделанные корешками — шаргой. Из берестяных лент плетутся короба и пестеря для ягоды. Из бересты делались ти´ски — щиты для берестяных остяцких чумов, что еще в недавние времена стояли на устьях рек, впадающих в Енисей. Эвенки делали из бересты лодки-берестянки, по сложности конструкции не уступающие индейским каноэ.
В домашнем быту береста использовалась на каждом шагу — на ней и до сих пор пишут записки в тайге, ею разводят костер и растапливают печки. Если прямо в тайге или на реке свернуть кусок бересты в коробку, по углам скрепив деревянными прищепками, получится чуман — вместилище для мелкой рыбы или ягоды.
Но венец берестяного творчества — туес. В городах туесами завалены все прилавки, их продают вдоль трасс, но туеса эти клееные, то есть сделанные по упрощенной технологии и, на мой взгляд, лишенные изюминки. Туес собирается из двух частей. Внешней — рубашки, завернутой в замок, и нутряной. У настоящего туеса нутряная часть целиковая — берестяная труба эта называется сколотень. Городские туеса без сколотня, их внутренняя часть клееная или стыкованная каким-либо другим способом, который позволяет избежать трудоемкого процесса добычи сколотня. Такой туес негерметичен, "дыроват", в нем нельзя хранить ни молоко, ни квас, предмет теряет свое прикладное и историческое значение, становясь бутафорией.
Туеса (и их разновидность — бураки) прошивались по ободку корешками, и старики любили рассказывать, как собирали эти кедровые и еловые корешки по краю яров по-над Батюшкой-Анисеем.
Если научиться основам веткостроения не представляло в Бахте особого труда — их делал почти каждый хозяин, — то искусством изготовления туесов уже к 2000 году никто не владел, кроме старожила дяди Ильи — Ильи Афанасьевича Плотникова.
Бересту добывают в пору самого обильного сокодвижения — в разгар среднеенисейской весны, в июне. Выбрав погожий денек, мы отправились с Ильей Афанасьевичем в тайгу и долго выбирали березу с ровной корой и без бородавок. Выбрав, свалили так, чтобы комлем она осталась на пеньке, держась на недопиленных волокнах. (Еще одна особенность сколотня, которая не устраивает поточных туесоделов, — необходимость валки целой березы ради одного или двух туесов. — Прим. авт.) Мы выбрали самый гладкий участок, обрезали его вкруговую ножом по размеру будущего туеса — с двух сторон — и с боков сняли по куску бересты. Обнажилась скользкая, блестящая от сока, нежно-желтая плоть березы.
Потом дядя Илья сделал рябиновый рожень — тонкий стволик рябины очистил ножичком от коры и стесал с одной стороны. Потом по сочащему березовому боку начал загонять скользкий рожень под кору березы. Рожень входил трудно, но с каждым разом подныривался легче и дальше, и в конце концов дядя Илья подсочил по кругу весь сколотень — с одной и с другой стороны. Я поразился, как туго поддавалась береста, какая у нее открылась резиновая эластичность, с каким упругим звуком — не то треском, не то скрипом — отходила она от ствола и как выпирала бугром над роженем, и как этот бугор вздувался и бежал под напрягшейся шкурой, повторяя броски роженя. Но самое чудо произошло дальше, когда дядя Илья обнял сколотень двумя руками из-под низу и, прижав подбородком, напрягшись до красноты, резким рывком сорвал-провернул сколотень и сдвинул по скользкому блестящему березовому боку к вершине. Дома я сделал туес.
Начинается все с обертывания сколотня рубашкой — внешним слоем бересты. Туес — двухслойный. Рубашка и сколотень смотрят друг на друга белой стороной бересты. Рубашка сворачивается из прямоугольного куска бересты и заделывается в замок. Замки бывают разной формы, их вырубают высечкой (трубкой с острым обрезом). Рубашка надевается втугую на сколотень. По низу туес охватывается берестяным пояском. Из дощечки вырезается донце. Низ туеса вываривается в кипятке и становится таким волшебно-податливым и эластичным, что донце, только что не желавшее влезать, облегченно встает на место и, когда туес высыхает, с такой железной силой оказывается охваченным берестой, что не пропускает жидкости. В верхней части туеса сколотень несколько выступает за рубашку, этот воротничок вываривается и заворачивается, образуя крепкий ободок. В него вставляется съемная крышечка, выпиленная из доски, с берестяной ручкой. Желтый, солнечный, свежий туес готов, и сразу вспоминается вся наша история, целые поколения русских людей, хранивших в туесах молоко, сливки, квас, ягоду. А насколько мы — нынешние — храним в туесах наших душ преемственность традиции, насколько заботимся о сохранении этого наследия и вообще — о защите традиционного образа жизни, мысли, душевного строя? И почему бы не издать брошюру для уроков труда в школах таежных поселков, в которой бы показывалось, как изготовить, к примеру, 12 предметов традиционного быта?
КАМУС, ПИМЫ И ДРУГИЕ
Существует неиссякаемая масса чудных предметов-достижений старины. Это и охотничьи лопатки, и деревянные ловушки на пушного зверя (пасти и кулёмки), и рукавицы из шкуры тайменя и налима, и целый перечень камусной и кожаной обуви, в которой не страшны никакие морозы (что бы ни писали на товаре заморские производители экстремальной обутки — никакие современные ботинки не выдерживают морозов, на которые рассчитаны бокаря, торбоса и пимы из оленьего камуса. — Прим. авт.). А что стоят веревки, свитые из черемуховой коры, или поняги и крошни — каркасы для переноски поклажи и добычи, согнутые из черемуховых стволиков! Они использовались промысловиками задолго до появления станковых рюкзаков из алюминия. Любой более или менее рукастый мужик в случае необходимости может сделать такую понягу в тайге: нужны черемуха, нож и ремешки для перевязей. Черемуха очень гибка, и из нее нетрудно согнуть дугу каркаса и грузовую полку. Не нужен ни магазин, ни деньги, когда знаешь дело и не боишься потрудиться.
Особого внимания заслуживают камусные лыжи. Камус (или камос) — это шкура с ног лося, оленя, коня. Короткий ворс крепко лежит в одну сторону, поэтому подкладка, сшитая из камусов и подклеенная к широченным охотничьим лыжам, не дает им катиться назад. На камусных лыжах можно забраться в гору без всяких палок. Правда, обычно охотники используют палку — охотничий посох, который имеет широкое назначение. На его конце железный крючок — с его помощью подтягиваются за куст или дерево при подъеме, простукивают лесину, выпугивая белку, захлопывают капканы, сбивают снег с веток, лупят набезобразивших собак.
Камусные лыжи крепче обычных — камус, которым оклеена лыжа, будто обнимает ее, заворачиваясь на внешнюю сторону, и придает дополнительную прочность. На камусные лыжи не подлипает снег в тепло. Правда, в сильный мороз они неважно катятся, но, думаю, и обычные голицы (лыжи без камуса) в 45 катятся по снегу как по песку — "кать имеют некудышну". Крепления делаются из сыромятины и называются юксами. Некоторые юксы устроены таким образом, что, надевая лыжи, их не надо завязывать: нога вставляется в крепление особым боковым движением. Оно меня, помню, буквально восхищало.
Лыжи енисейских охотников, в особенности кетов, исконных законодателей лыжной индустрии, всегда были неимоверно широкими — сантиметров до сорока, и тонкими, как лист картона. Гибкостью обладали фантастической — их проверяли, ставя задком на землю, а передней частью на чурку. Всем весом вставали на середину лыжины, и она не ломалась. Легкая лыжа не тянет ногу и облегает любые неровности дороги.
Изготовить такие лыжи — искусство. Как обычно, все начинается с выбора прямослойной елки, из которой заготавливают дерёва — доски-заготовки. Дело происходит как обычно весной по насту, когда по тайге катись хоть куда и не надо тащить дерёва на своем горбу по бездорожью — можно привезти на нарте. На прямослойность пробуют, зачищая участочек елки от коры и втыкая топор носком в обнажившееся оконце. Вниз и вверх от лезвия потянутся мелкие трещинки; если елка хоть чуть витая — трещинки это покажут, повторяя свилеватость. У прямослойной елки трещинки строго вертикальные.
Елку валят, кряжуют и колят на плахи. Вырубают из березы колотушку вроде большой киянки, а из сухой лиственницы делают клинья. Насекают топором с торца заготовку, вставляют в нее пару-тройку клиньев и бьют по ним колотушкой, загоняя в отверзающуюся еловую пасть. Доска должна отщепляться ровно, в конце концов под неимоверной силищей клиньев она отскакивает с гулким звуком. И вот дерёва лежат в санях — жилистые плахи с каплями смолы.
Дома дерёва строгают до нужной толщины, потом нагревают концы над огнем и, загнув, зажимают принимать форму в специальном станке — бале. Лыжи долго сушат. Потом настает очередь подлыков. Подлыком называется сшитое из выскобленных камусов полотно, которым предстоит оклеить лыжину. Клеют на крепко раскаленную лыжу рыбьим клеем. Рыбий (осетровый) клей, ценимый скрипичными мастерами, добывают из плавательного пузыря осетровых рыб. Клей мелко насекают и греют в баночке на краю печки — чтоб почти кипел. Мажут лыжу, заворачивают подлыком и накрепко перебинтовывают веревкой или ремнями. Потом сушат несколько дней.
Вычитал тут недавно, что некая фирма вовсю продает искусственный камус для оклейки лыж. Понятно, что пластиковые лыжи с таким камусом переживут охотника. И если в Бахту такие лыжи завести и продавать по приемлемой цене, охотники ими вооружатся. Все понятно, а чувство потери огромное...
БОЛЬ ПОТЕРИ
Надо говорить о мастеровой традиции как о народном достоянии, надо формировать в обществе такое к ней отношение, чтобы следование ей считалось делом почетным, нужным, дорогим.
С другой стороны, глупо не учитывать инстинкт человека к удобству, да и так называемый научно-технический прогресс статейкой не остановишь. Хочется спорить: пластмассовые лыжи избавляют от необходимости заниматься заготовкой дерёв и скоблением камусов и экономят неделю времени, но бывает, время, которое бы пустить на пользу, тратится на валяние перед телевизором или пьянку. И тогда непонятно — зачем такая жертва? В ответ прозвучит вопрос: а что такое польза? И дальше дискуссия все более приобретает характер демагогии и умствования.
Большинство людей живут, не задаваясь подобными вопросами, и эволюцию материального мира в человеческом обиходе остановить нельзя. Несясь на современнейшем снегоходе, призывать ездить на оленях — лицемерие.
Есть подвижничество, когда своим примером продолжаешь традицию: либо сам живешь так, либо создаешь условия людям, чтоб им было выгоднее держать корову, а не покупать молоко. Это требует вложений. Можно и нужно создавать музеи, школы ремесел, писать книги, снимать фильмы, обучать детишек и рассказывать о старинных промыслах...
Помню глубоко запавшее в душу впечатление от музея-заповедника деревянного зодчества в Шушенском, где не только воссоздан облик старинной сибирской деревни с могучими крепкими избами, с кучей утвари и целой прорвой интереснейших мастеровых и бытовых придумок, но еще и работают школы ремесел с мастерами, которые при тебе соберут бочку из кедровой клёпки и выкрутят на гончарном круге отличную кринку.
А может, стоит вдуматься в саму суть потери, в боль от нее, которая есть не что иное, как вина перед предками? В знании того, что сто, двести или триста лет назад думающий и чувствующий русский так же переживал появление заморского механизма, облегчающего простой труд и убивающего целый пласт материальной культуры... И это чувство преемственности, способность увидеть в предке собрата по потере — не есть ли главный вывод?
Время идет. Россия меняется каждое десятилетие. И наше болеющее сердце не успевает приспособиться к переменам — кажется только, что отрывают от него каждый час по клочку родного, и ощущение это становится тотальным. Поэтому когда весной над енисейскими селами раздается гулкий перестук тёсел — надо радоваться, учиться и гордиться, что мы удостоены главного — свидетельства.