Пам-пам-пам-пам…
Каждый день мимо двери звучит этот перестук. Бум – это хлопает дверь. И потом: пам-пам-пам. По затихающей, в сторону лифтов. Каблучки стучат по отполированному полу. Иногда звонче, иногда тише, видимо, из-за разной обуви. Но ритм всегда один и тот же. Ему кажется, что он узнает его из всех других, даже в хаосе звуков миллионного города. Потому что сердце начинает стучать в унисон: пам-пам-пам… Дыхание замирает, он вслушивается, боясь, что ритм прервётся. Вдруг она остановится? Или споткнётся? Тогда он умрёт от остановки сердца. Но всё всегда хорошо: она уверенно проходит мимо двери и скрывается в лифте.
Он всегда слышал, как она уходила, но ни разу – как возвращалась. Это казалось нереальным, и поэтому завораживало ещё больше. Она словно просто возникала каждое утро в коридоре, чтобы отсчитать положенные 19 шагов и вновь уйти в неизвестность. Конечно, он ни разу специально не караулил её приход. Вероятно, она возвращалась, пока он ещё был на работе. А, может быть, далеко за полночь, когда он уже спал. Тем не менее, это ежеутреннее возникновение его завораживало.
Впервые он её услышал два месяца назад. Скорее всего, она въехала в дальнюю квартиру вместо перебравшихся в свои домик неугомонных соседей. Вот их было много: отец, мать, четверо детей, бабушка и неустановленное количество живности. Когда он заходил к ним на праздники или просто по какой-нибудь хозяйственной надобности, его всегда подхватывал весёлый вихрь постоянно занятых чем-то важным детей, котов и собак. Ему это нравилось, но возвращался к себе он всегда с чувством облегчения. Темнота и пустота собственного жилища успокаивала.
Когда соседи распрощались и уехали, вытребовав обещание обязательно навещать их в пригороде, на этаже воцарилась тишина. Но она не радовала, а нервировала. Казалось, естественный ход вещей нарушен. Ему не хватало звона детских голосов за стенкой, царапанья когтей по двери, когда собаки, нагулявшись, возвращались к себе. Не хватало милых перебранок родителей, идущих по коридору с горой покупок: жена всегда выговаривала мужу, что они накупили слишком много. А он неизменно отшучивался, каждый раз находя новые доводы в свою защиту.
Их не стало, и он вдруг почувствовал себя одиноким, хотя никогда не был с ними особенно близок. Но ему не хватало их присутствия в своей жизни. Может быть, именно поэтому он сразу заметил, что квартира больше не пустует: оттуда не доносилось ни звука, кроме утреннего «пам-пам-пам» каблучков, но он их услышал.
Окна квартиры выходили не во двор, глазков в их доме не было, так что он никак не мог придумать, как бы увидеть свою соседку. Выскакивать в коридор или как бы случайно подлавливать её ему не хотелось. Почему-то казалось, что это навсегда отвратит её от него. Так независимо звучало это «пам-пам». К тому же, его воображение рисовало вполне определённый образ, с каждым днём становившийся всё более отчётливым, и обраставший новыми яркими деталями и чертами.
Пам-пам-пам
Теперь я её увижу. Я решился. Я не могу больше ждать. Пусть она окажется жирной старой уродиной! Мне станет легче, и я смогу жить дальше. Мне нужно её увидеть, просто необходимо. Иначе я умру от тоски по её образу, который я сам себе и нарисовал. Надо избавиться от этого наваждения. Надо, наконец, понять, кто она. Понять, что она совсем другая, разочароваться – и освободиться.
Я не пойду на работу, я буду сидеть в коридоре хоть всю ночь, но я дождусь её возвращения. Я увижу её. Я жду.
Пам-пам
Я просто не верю. Она, это она небрежно достала из сумочки небольшой клинок и равнодушно воткнула его мне куда-то между рёбер. Меня мгновенно парализовало, я не могу пошевелиться. Рана явно пустяковая, такое короткое и маленькое лезвие могло только поцарапать. Но я не могу встать. Я просто медленно истекаю кровью, навалившись телом на стол. Кровь начала стекать со стола, это моя кровь, и она тоже покидает меня. А ей, ей всё равно, она даже не смотрит на меня: подобрала эту штуку, на которой прилетела, и вышла, аккуратно прикрыв дверь. Как же она красива! И в точности такая, как я её представлял. Это невероятно. Тот же рисунок губ, те же длинные чёрные волосы, та же изящная фигурка… Метлу я, конечно, не мог себе представить, как и то, что она легко проходит сквозь стены… Да и такую силу, с которой она меня приподняла и зашвырнула в квартиру, сложно было вообразить… Но глаза, эти её глаза, они прекрасны, хоть и смотрят с ненавистью и презрением… Кровь медленно капает на пол. И этот звук, это «пам… пам… пам…» Это тот же ритм, я узнаю его…
Пам
Бедняга просто свихнулся от одиночества, вот что я вам скажу. Нельзя было бросать его тут совсем одного, но кто ж знал… он ведь был неплохой малый, часто возился с ребятишками. Жена плачет, даже не смогла приехать сюда со мной, да и детей с бабушкой лучше не оставлять, не доглядит. Что? Конечно, я заберу его вещи, раз он сам так хотел. Да там и забирать-то особо нечего, но раз у него, оказывается, совсем никого из родни, то мы сохраним их в память о нём. Запереться и истечь кровью, на это же надо решиться, вы понимаете? Это не с крыши прыгнуть, или, там, снотворного наглотаться. Записка вот эта… Жаль… Не ожидали мы самоубийства, конечно. И так не могли никому сдать свою квартиру, а уж теперь и подавно – кто захочет жить по соседству с таким? Люди всегда всё знают, нет, теперь её не сдать. Да и продать, наверное, не получится, если совсем за бесценок… Надо же, руки на себя наложил, ну кто бы мог подумать!
…
Дом казался таким обнадёживающим – полупустой, достаточно удалённый от дороги, но так удачно расположенный. И даже просто арендовать в нём квартиру по средствам далеко не каждому. Казалось бы – живи и дай жить другим? Что у людей за манера – лезть к соседям со своим ненужным общением? Проклятое любопытство, столько неудобств из-за него. Теперь придётся искать новое место. Сама виновата – одиночки, обитающие по соседству, редко оказываются удачным вариантом. Кажется, пора, всё-таки, переключаться на гостиницы, те что побольше и подороже. Где персоналу просто некогда вникать в особенности каждого постояльца. Надо не забыть оттереть лезвие. Не хватало ещё, чтобы испортилось из-за такой глупости.