Ни для кого не секрет, что о Париже написано бесконечное количество блестящей (да и не очень) литературы. Почему бы не вспомнить некоторые интересные описания этого прекрасного города в разные эпохи и состояния?
Вот, например, Ремарк переносит нас в Лувр под самый конец периода между двумя страшными мировыми войнами — в 1939 год. Герой его романа, Равик, успевает оказаться в музее совсем незадолго до экстренной эвакуации коллекции, осуществлённой буквально за три дня — и за неделю до объявления новой войны с Германией.
Последним шедевром, покинувшим Лувр прямо 3 сентября 1939 г., стала Ника Самофракийская, которой Ремарк посвятил свои самые восторженные строки. Приятного чтения!
«...Это был один из тех дней, когда Лувр открыт допоздна. В некоторых залах горел свет. Равик прошел мимо отдела древнеегипетского искусства, напоминавшего гигантскую освещённую гробницу. Здесь стояли высеченные из камня статуи фараонов, живших три тысячи лет назад. Их гранитные зрачки глядели на слоняющихся студентов, женщин в старомодных шляпах и пожилых скучающих мужчин. Здесь пахло пылью, мёртвым воздухом и бессмертием.
В древнегреческом отделе перед Венерой Милосской шушукались какие-то девицы, нисколько на неё не похожие. Равик остановился. После гранита и зеленоватого сиенита египтян мраморные скульптуры греков казались какими-то декадентскими. Кроткая пышнотелая Венера чем-то напоминала безмятежную, купающуюся домохозяйку. Она была красива и бездумна.
Аполлон, победитель Пифона, выглядел гомосексуалистом, которому не мешало бы подзаняться гимнастикой. Греки были выставлены в закрытом помещении, и это их убивало. Другое дело египтяне: их создавали для гробниц и храмов. Греки же нуждались в солнце, воздухе и колоннадах, озарённых золотым светом Афин.
Равик двинулся дальше. Огромный зал с его лестницами холодно надвигался на него. И вдруг, высоко над всем воспарила Ника Самофракийская.
Он давно уже не видел её. Когда он был здесь в последний раз, статуя показалась ему какой-то жалкой и неприглядной: в окна музея сочился грязноватый свет зимнего дня, и богиня победы как бы зябко поёживалась от холода. Теперь же она стояла высоко над лестницей, на обломке мраморного корабля, стояла в сиянии прожекторов, сверкающая, с широко распластанными крыльями, готовая вот-вот взлететь. Развевающиеся на ветру одежды плотно облегали её устремлённое вперёд тело… И казалось, за спиной у неё шумит виноцветное море Саламина, а над ним раскинулось тёмное бархатное небо, полное ожидания.
Ника Самофракийская не знала ничего о морали. Её не терзали никакие проблемы. Она не испытывала бурь, бушующих в крови. Она знала лишь победу или поражение, не видя между ними почти никакой разницы. Она не обольщала, она манила. Она не реяла, она беспечно парила. У неё не было никаких тайн, и всё же она волновала куда сильнее, чем Венера, прикрывавшая свой стыд, чтобы возбудить желание. Она была сродни птицам и кораблям — ветру, волнам, горизонту. У неё не было отчизны.
У неё не было отчизны, подумал Равик. Да она и не нуждалась в ней. На любом корабле она чувствовала себя как дома. Её стихией были мужество, борьба и даже поражение: ведь она никогда не отчаивалась. Она была не только богиней победы, но и богиней всех романтиков и скитальцев, богиней эмигрантов, если только они не складывали оружия...»
Эрих Мария Ремарк «Триумфальная арка», 1939–1948 гг.
[Перевод с немецкого Б. Кремнева, И. Шрайбера].