«Самая личная» из работ Сергея Довлатова «Заповедник» начинается с водки и заканчивается ею же. Режиссер СТИ Сергей Женовач, можно сказать, выстраивает композицию спектакля на бутылках. Герои достают их прямо из реки Сороти, сидя на мостике в Михайловском. Новая бутылка – новый монолог.
Запой души
Главный герой повести писатель Борис Алиханов приехал в Пушкинские горы работать экскурсоводом. Очевидно, поездке предшествовал запой, иначе бы руки у героя так не дрожали. У героя внутренний кризис. «Он бежит в заповедник, чтобы уединиться и переосмыслить свою жизнь. Это своего рода запой души» – объясняет Сергей Женовач.
Довлатов разделяет героев повести на два лагеря: непьющие филологини, которые «обожают Пушкина. И свою любовь к Пушкину. И любовь к своей любви», и пьющая интеллигенция с неразрешенным внутренним конфликтом.
Женовач, кажется, по такому же принципу делит сценическое пространство. Филологини не спускаются к воде, где выпивают другие герои, они гуляют по мостику, поют романсы, читают стихотворения, рассуждают о высоком.
Это произведение, на мой взгляд, значительно отличается от других работ Довлатова. Если в «Зоне», «Компромиссе», «Чемодане» и прочих читателя больше интересуют ситуации, зарисовки жизни, метко схваченные Довлатовым, то в «Заповеднике» они уходят на второй план. Может быть, поэтому многим спектакль покажется депрессивным.
Не зря повесть для писателя «самая личная», это практически история болезни, история внутреннего конфликта, кризиса. А само написание «Заповедника» – это своего рода психотерапия. Неслучайно Довлатов начал писать повесть в пушкинском заповеднике, а завершил ее уже в Америке, когда одно из самых важных решений в его жизни было принято.
Само решение – интрига повести – уедет ли писатель к жене в эмиграцию обозначается в самом начале произведения. Эпиграф «Моей жене, которая была права» заранее снимает эту интригу, указывает на правильное решение. Значит, и читатель не должен раздумывать о нем, следует сконцентрироваться на чем-то другом. Спектакль Женовача – это рефлексия художника. Это вопросы, которые каждый творческий человек, хотя бы раз в жизни себе задает.
Женовач концентрируется не столько на юморе Довлатова, сколько на его переживаниях, на том самом «запое души», в который уходит не один Алиханов, а практически вся страна.
«Желаешь знать, откуда придет хана советской власти? – спрашивает Алиханова майор Беляев, – Я тебе скажу. Хана придет от водки. Наступит день, когда упьются все без исключения. От рядового до маршала Гречко. От работяги до министра тяжелой промышленности. Все, кроме пары-тройки женщин, детей и, возможно, евреев».
Пространство «Заповедника» будто окутано каким-то туманом. Хотя один из экскурсоводов и подмечает, что «Борька трезвый и Борька пьяный – настолько разные люди, что они даже не знакомы между собой», в произведении никакого контраста не создается. Наоборот, в «Заповеднике» как будто всегда нечетко, туманно, пьяно. И это не зависит от количества алкоголя, выпитого героями.
Пьющие и непьющие
Само заглавие двусмысленно. Это не только поместье-музей, заповедник «Пушкинские горы», но и заповедник как природоохранная зона. Некая закрытая территория, отсылка к «Зоне», где герой был надзирателем. «Заповедник» – это «зоопарк», в котором живут люди. В каком-то смысле это убежище для «чуть ли не диссидентов», каким считает себя Алиханов. По крайней мере, здесь точно спокойнее, чем в Москве или Ленинграде. «Это зона для гениев» – замечает литературовед Андрей Арьев.
Пушкинские горы как выбранное Довлатовым пространство для повести неслучайно. И дело не только в том, что он сам работал в этом музее экскурсоводом и что сюда же пытался устроиться библиотекарем Иосиф Бродский. Довлатов нередко художественно додумывал детали, его произведения не автобиография в чистом виде. При желании он бы без угрызения совести перенес читателя в любой другой «заповедник». Значит, здесь важен именно Пушкин.
Упоение Пушкиным
В СТИ Пушкина указывают соавтором спектакля наряду с Довлатовым. И дело не только в песнях и стихотворениях, которые значительную часть спектакля звучат из уст филологинь, а в той особой роли поэта, которую он играет для героев. Для Алиханова и других экскурсоводов, которые не кичатся своей любовью к Пушкину, но довольно много о нем знают, поэт имеет психотерапевтическое значение.
Алиханов сравнивает себя с ним: у Пушкина ведь тоже были «неважные отношения с государством» и проблемы с женой. Но это сравнение идет как бы вскользь. Разве мало русских писателей наберется по таким критериям?
Все-таки дело в чем-то ином. В неразрешенных вопросах, которые вызывают у писателя внутренний конфликт. В проблемах, применимо к которым не помогают рациональные советы жены героя или окружающих его сотрудниц «заповедника». Не помогают советы, не помогает и алкоголь, но почему-то должен помочь Пушкин. Почему же?
Довлатов даже свою дочь Сашу назвал в честь Пушкина. «Заповедник» вылеплен по пушкинскому образу и подобию, хотя это и не бросается в глаза. Умный прячет лист в лесу, человека — в толпе, Пушкина — в Пушкинском заповеднике, пишет литературовед Александр Генис. Настоящего Пушкина и ищет Алиханов.
На вот ту самую паузу героя, попытку «остановить мгновение», уединиться, «застрять» в «заповеднике», чтобы найти решение, указывает и возраст героя. Довлатов наделяет Алиханова не своим возрастом, а возрастом Пушкина, когда тот был в Болдино. Возможно, в таком же состоянии ступора, неизвестности, духовного томления и страдания.
«Трагические события «Заповедника» осветлены болдинским ощущением живительного кризиса. Преодолевая его, Довлатов не решает свои проблемы, а поднимается над ними, – пишет Генис, – Созревая, он повторяет ходы пушкинской мысли. Чтобы примерить на себя пушкинский миф, Довлатов должен был не прочесть, а прожить Пушкина». Для читателя произведение становится своеобразным знакомством с экспозицией Пушкинских гор.
Довлатов как опытный экскурсовод подводит читателя к выводу: Пушкин не легенда и святыня, не аллея Керн, не подлинники в музее. Пушкин – это воплощение национальной идеи, архетип в сознании русского человека, это наиболее близкий нам и понятный человек, который не посоветовал бы что делать, но взглянув на которого, герой бы сам понял, что нужно делать.
«Чем лучше я узнавал Пушкина, тем меньше хотелось рассуждать о нем. Да еще на таком постыдном уровне» – говорит в повести Алиханов. Действительно, для того чтобы передать Пушкина как идею, чтобы показать его живого, экспозиции ничтожно мало.
Выбранные автором декорации — места ссылки Пушкина, на фоне которых развиваются события, — это опыт не только Довлатова, но всей отключенной от гражданского бытия культурой советской поры.
Автор заканчивает повесть рассуждениями о фатализме. Это не любовь, это судьба. Пушкин – значит, тоже судьба? Заповедник – судьба? «Потом что-то щелкнуло, и все затихло. Теперь надо было уснуть в пустой и душной комнате…».
В театре гаснет свет. Под музыку Фрэнка Синатры с потолка спускаются гипсовые маски Пушкина.