Алла Докучаева
Почти каждого из тогдашних сотрудников «Вечерки» можно было короновать «Золотым пером» – высшим титулом в журналистике. Свой стиль, свой особый почерк, своя любимая тематика – имена Лилии Перцевой, Юрия Коваля, Реана Бикчентаева, Юрия Дерфеля, Юрия Узикова, Вячеслава Стрижевского становились известными в городе, их публикаций ждали. Реан родился в семье известного детского писателя Анвера Бикчен-таева, но его литературные способности раскрылись в другом направлении – он писал легко, иронично и, как правило, коротко: юморески, маленькие новеллы, сатирические заметки. Лиля Перце-ва – защитница маленького человека с его бытовыми невзгодами или непониманием в коллективе, порой с семейными проблемами. Она – мастер судебных очерков с детективными перипетиями. Остроумный и саркастичный Юрий Коваль, борец за правду, противник компромиссов с чиновниками от власти. Краевед, воспевший всех знаменитостей, чьи имена носят улицы города, – это Юрий Узиков.
Уфимский спорт – от великих чемпионов до начинающих юниоров, от выдающихся тренеров до рядовых учителей физкультуры – Юрий Дерфель не просто знал, он с кем-то из своих героев по-настоящему дружил, кому-то был наставником, для кого-то блестящим аналитиком успехов, проб и ошибок.
Иван Тихонов, наступив «на горло собственной песне, оправдывал доверие», став печатным рупором партийных и советских властей города, все отчеты и репортажи с разных мероприятий его и Петра Наймушина были точны, выверены и сданы «в номер», даже если корпеть над ними приходилось всю ночь.
Петр Тряскин – серьезный промышленник, к мнению которого прислушивались специалисты. Обзоры читательских писем Анны Татарченковой всегда посвящались самым злободневным проблемам городской жизни. Лия Соколова – ее прекрасные глаза зажигались увлеченностью то одним, то другим найденным ею фактом для очередной публикации. Фотографии за подписью Славы Стрижевского были оригинальны по ракурсу и по героям, которых он находил, влюблялся в них и угадывал часто тех, кто вскоре становился лидером в своем окружении, особенно в области культуры, искусства, образования.
Мне повезло с коллегами, их интеллигентность, порядочность, доброжелательность испытала на себе в тех, на первый взгляд незначительных, проявлениях, которые тем не менее в первые месяцы поднимали мне настроение, примиряли с разлукой, с отсутствием привычной среды, со странным ощущением своей чужеродности в городе, где нет ни одной знакомой души. Помню, как неслышным своим шагом вдруг возникла перед моим столом Анна Сергеевна Татарченкова, в ту пору заведовавшая отделом писем. Улыбнулась таинственно: «Я прочитала вырезки ваших горьковских публикаций, лежали на столе у редактора. Очень понравились очерки. Хочу вам предложить кандидатуру – Иван Яковлевич Янсон, известный в Уфе фармацевт и невероятно интересный человек»… Пожалуй, это стало одним из первых моих выступлений на страницах «Вечерки» – очерк об уникальном специалисте, влюбленном в свое дело, которому служил верой и правдой, оставив светлый след в сердцах тех, кто его знал. Еще долго после его кончины цвели газоны возле аптек с рассаженными там лекарственными травами.
Запомнилось обсуждение предстоящего праздничного номера газеты, когда ответсекретарь Володя Фридман докладывал план будущих публикаций, тут же шло обсуждение, вносились поправки, распределялись задания, и раздался негромкий голосок Лили Перцевой: «А почему для Аллы нет задания?» Володя даже смутился, но быстро нашелся: «Мы с ней решим в рабочем порядке, у себя в секретариате». Кстати, несмотря на некоторую свою амбициозность, Володя сразу выбрал, на мой взгляд, самый в тех условиях правильный способ наших рабочих взаимодействий – не командовал, не перепроверял, дал полную свободу, почти явно демонстрируя уважение к моей предыдущей деятельности в вечерней газете, которая открылась гораздо раньше уфимской и уже обрела определенный статус. Возможно, таким образом Володя где-то и навредил собственной карьере, но произошло это позже – позже и вспомним.
Здесь же приведу еще один эпизод из начальных недель пребывания в «Вечерней Уфе». О Юрии Ковале услышала от редактора: «Юра сейчас в отпуске, его нет в Уфе, а необходимо поставить в ближайший номер оставленный им отчет с конференции – иначе устареет. Статью надо немного поправить…» Произнес напоследок, что надо сделать это с наименьшими потерями – статья хорошо написана, Юра вообще большой талант. Статью с поправками опубликовали, а недели через две меня вызвал в коридор сдержанно-вежливый незнакомец и весьма деликатно попросил рассказать, как получилось, что вышел материал за его подписью, но имеет некие положения, которые не он писал. Так я познакомилась с щепетильной требовательностью истины, свойственной Юрию Никифоровичу Ковалю, и при этом с тактичностью по отношению к новому человеку, потому что, как я поняла при дальнейшем нашем общении, если бы не это обстоятельство, он бы миндальничать не стал и мог потребовать печатного опровержения, ибо свое авторское реноме никогда не ронял перед читателями.
Мы приехали из города, где «закручивание гаек» в отношении даже отдаленных похожестей на свободомыслие происходило жестко, если не сказать жестоко, здесь же железный пресс, давивший все живое после короткой и, как выяснилось, мнимой оттепели, еще не был приведен в движение на полную мощь, и некоторые либеральные уступки, которые ближе к Москве невозможно было представить, в Уфе спокойно существовали. Например, меня поразила большая фотография на первой полосе «Вечерней Уфы» передовика производства с еврейской фамилией, что в пору «скрытого», но раскрученного на всю катушку государственного антисемитизма немыслимо было увидеть в центральной части России. Правда, достаточно скоро мутная его волна докатилась и до глубинных регионов, и наш редактор, получавший некие указания сверху, очень осторожно советовал мне при формировании номера учитывать национальный состав населения в процентном исчислении. А годы спустя это требование кое-кем уже и озвучивалось. Хорошо помню, как при обсуждении на планерке очередной страницы «Час для родителей», за которую отвечала я, Мадриль Гафуров сделал замечание: «У вас тут все авторы – директора уфимских школ, они говорят полезные вещи, но нельзя забывать, в какой республике живем и какая нация здесь основообразующая, а на полосе большинство фамилий еврейские и русские». Я не смолчала: «А вы не забыли, что наша республика входит в состав России?»
К тому времени, когда переехали в Уфу, мода переводить местные имена на русский лад прошла – Башкирия обретала свою самоценность. Я осваивала новые слова, Лиля Перцева, например, часто употребляла сочетание «хазер – моментально», а уж Юра Дерфель, который, как и она, в Уфу попал ребенком в войну среди эвакуированных, мог спокойно говорить с башкиром на его родном языке. Поначалу меня кое-что удивляло. Например, когда впервые пришла в типографию и наш выпускающий, знакомясь, представился: «Я Рафаэль», – мне подумалось, что он шутит. Пару лет спустя в редакции стали одна за другой появляться Венеры – сначала знаток городского хозяйства и медицины Венера Карамышева, наш будущий профсоюзный босс. Затем очередная секретарь редактора, позже одна из выпускающих, но я уже к именам типа Урал, Булат, Энгельс, рождающим и другое толкование, привыкла. Значительно позже случился такой смешной эпизод. Сын зашел зачем-то ко мне на работу со своим младшим, я их провожаю, навстречу по коридору идет Венера Баяновна Карамышева, говорю малышу: «Вот тетя Венера», а четырехлетний Андрюша переспрашивает: «Тетя планета?».
В первые месяцы меня приятно удивило, что высшие партийные органы не занимаются цензурированием газеты плюс к цензуре официальной. В Горьком секретарь обкома по пропаганде Горев даже молодежную газету не оставлял в покое, выискивая «намеки» на несанкционированную критику. К «Вечерней Уфе» скорее было постоянное внимание, нежели унизительная слежка: за хорошие материалы частенько хвалили, за какие-то доставалось, редактора вызывали «на ковер», но у него хватало мудрости не изливать гнев на проштрафившегося сотрудника. Секретарь горкома Халиков звонил изредка в секретариат, зацепившись глазом за какую-нибудь с его точки зрения неправильность, но выговаривал достаточно мягко, даже с некоторым извинением «за вмешательство». Истинным другом газеты был Габриелов, который запросто заходил в любые кабинеты, всех сотрудников знал по именам и любил давать советы, поскольку сам «баловался писаниной», даже стихами.
Вообще Сергей Яковлевич являл собой тип столь демократичного партийного чиновника, особенно в сравнении с горьковскими мрачными неулыбами, что впоследствии, в более заофициаленные годы, даже казалось странным, как он удерживается в партийной элите. Довелось познакомиться с ним не шапочно, а в долгой беседе, когда редактор заговорил со мной о должности ответственного секретаря и направил к Габриелову в горком партии. Опять же по горьковским меркам я почувствовала себя неуютно от предстоящего разговора. Но обаяние собеседника, его искренняя заинтересованность в моей дальнейшей судьбе растопили всякую настороженность. Оказалось, он обо мне предварительно узнал, был в курсе того, что сыну 9 лет, что с нами живет моя старенькая бабушка, и всячески беспокоился, не сложно ли будет совмещать многоплановые обязанности «начальника штаба редакции» с семейными заботами, но, порасспросив о такой же моей работе в молодежке, тепло пожелал удачи и первое время опекал то телефонными звонками, то «приходом в гости», когда непременно заглядывал в секретариат, уходя от редактора, которого навещал довольно часто. И это были не досужие разговоры, а всегда разумные подсказки и предложения.
Тут уместно вспомнить, как Владимир Фридман перестал быть ответсекретарем, а меня перевели на эту должность. Повторилась ситуация бытности моей в «Горьковском рабочем», когда Алексей Николаевич Лукинский, под чье надежное и дружественное крыло я из молодежки попала, придя в секретариат его замом, тяжело заболел, оказался в больнице, и редактор Владимир Ефимович Батаков, работа с которым явилась для меня главным учебником единственно возможного – честного и активного – существования в журналистике, настоятельно предлагал занять кресло ответственного секретаря.
Я ответила тогда ему то же, что и в «Вечерней Уфе» Хусаинову: «На живое место ни за что не пойду». Батакову ничего не оставалось, как удовлетворить мою просьбу о переводе в отдел. А Хусаинов не сдался, заявив, что Фридман хочет на репортерскую работу и возглавит отдел новостей. То была лукавая отговорка, на самом деле редактору надоели участившиеся возлияния некоторой части нашего мужского состава, которые порой приводили к опозданиям газеты. Володя переживал случившееся, но мне даже намеком не дал это почувствовать, сохраняя наш прежний контакт. Понимал, что к своему выдвижению совершенно не причастна и явилась лишь удобной заменой для его отставки.
Более того, уехав через пару лет из Уфы и появляясь изредка в родных пенатах, он ко мне непременно заходил, и это всегда отзывалось уважением и радостью. #читатели #сми #пресса #истоки