Помните, еще в школе строгая историчка Марь Ивановна вдалбливала в наши юные головы, что после того, как декабристы разбудили Герцена, а тот, ударив в свой лондонский «Колокол», начал будить разных разночинцев, появились в России-матушке – «народники».
В этом прекрасноукрашенном, инетеллигентнейшем движении, собравшем в себя, без всякой иронии, лучших представителей идеалистически настроенной русской молодежи и вооруженной новомодными гаджетами в виде сочинений Фихте и Гегеля, сформировалось три идеологических течения:
- Бунтарское – бесспорным лидером которого, был выдающийся анархист, будущий парижский коммунар М.А.Бакунин. Грозные отголоски крестьянских и казачьих восстаний прошлых времен грезились бунтарям во время послереформенных народных волнений, когда действительно казалось, что гром-таки все же грянет.
- Заговорщическое – наиболее реалистичное и от этого менее романтичное направление, главным выразителем которого был литературный критик Н.П.Ткачев. Истины ради, нужно сказать, что именно этот путь, в итоге, и принес успех захватчикам политической власти большевикам. Чего, кстати говоря, при всех тогдашних раскладах и следовало ожидать.
- Ну и конечно, самое известное и наиболее проявившее себя на просторах многострадальной – Пропагандистское направление. По мысли его идеолога П.Л.Лаврова только «критически мыслящая» часть общества в лице образованной, в отличие от темного народа, интеллигенции, способна донести до жаждущих освобождения от гнета и тирании крестьян идеи борьбы и революции. Нужно сказать, что последователи данного направления были, похоже, действительно самыми смелыми и самоотверженными революционерами своего времени. А знаменитое «Хождение в народ» - шаг поистине героический, практически сродни апостольской проповеди в языческих дебрях, городах и весях.
Именно о последнем направлении народнического революционного движения сегодня хотелось бы поговорить подробней. Помните, еще Марь Ивановна говорила, что судьба «хожденцев-пропагандистов» была одновременно «возвышенна и печальна». Массовая пропаганда революционных идей в подавляющем большинстве случаев заканчивалась арестами, репрессиями, тюрьмами и ссылками для ее участников. Репрессивные механизмы царской «кровавой гэбни» работали как часы. Тем более ловить студентов-идеалистов, пытавшихся втереться в доверие к угнетаемой народной массе, было, скорее всего, довольно весело и совсем не сложно. Тем более, ситуация усугублялась тем, что сами «угнетёмные» крестьяне при первой же возможности сдавали пропагандистов в руки бравых царских полицаев.
В общем, не готов был этот непонятливый народ к народнической пропаганде. Всегда находились какие-нибудь зипуны, тулупы или ватники, готовые закричать: «Держи провокатора!» Об этой печальной истории существует масса свидетельств, но что может быть ярче, художественней и талантливей чем живописные источники того времени.
Рассмотрим известную картину Ильи Репина «Арест пропагандиста».
Не секрет, что существует два общеизвестных варианта этого художественного произведения. Первый вариант картины относится к 1878 году.
Это время, когда еще страсти по массовым народным «хождениям» революционной интеллигенции окончательно не улеглись. Прошло всего-то четыре года. На картине мы видим, как пойманный с поличным пропагандист стоит связанный в окружении толпы крестьян. Однако, при всей драматичности ситуации, революционер не то, чтобы противостоит народу. Он им окружен. Он находится в гуще событий. Его личность и деятельность вызывает разные эмоции у окружившей его народной стихии. Взгляды длиннобородых общинников, обращенные к разоблаченному агитатору, как бы говорят: «Что ж ты, стервец! А мы то тебе доверяли…» Бабы в основном просто судачат об из ряда вон выходящем происшествии. Но ни в одном взгляде нет ни жалости, ни поддержки. Разве что дети смотрят на связанного дядьку с некоторым страхом и любопытством.
Сам же пропагандист стоит абсолютно спокойно. Его образ – это скорее лик связанного Христа. Он смотрит на крестьян с сожалением. Ведь, если верить П.Л.Лаврову, только он на этом полотне способен «мыслить критически», а схватившие его люди просто не ведают, что творят, не понимая, ни своего закабаленного положения, ни своей исторической миссии строителей аграрного социализма. Этот первый вариант картины показывает зрителю всю «возвышенность и печаль» революционной пропаганды того времени. На зрителя веет поражением и безнадегой.
Вторая, и собственно, последняя версия картины писалась И.Е.Репиным на протяжении более десятка лет с 1880 по 1890 год и была окончательно доработана уже после приобретения ее Третьяковым в 1892 году. Здесь мы видим уже совсем другую, так сказать, картину.
Крестьянские массы рассосались и в избе у окошка стоят совсем уж отвлеченные персонажи. В глубине сидит довольно мрачный мужик без бороды. Может быть это какой-нибудь местный мастеровой, который постепенно осознает всю несправедливость окружающего мира и встанет в будущем на сторону революции… Но главные события развиваются теперь на переднем плане, где гениально показаны мерзопакостные образы держиморд всех мастей. Здесь тебе и сыщики-сексоты, и бравый урядник с длинной саблей, и седовласый полицмейстер, всматривающийся в крамольные наброски для революционных постов. Сзади пропагандиста, схватившие его верноподданические кулаки-ватники.
Интереснейшими фигурами новой композиции являются подруга-сообщница и некая темная субстанция, на которую направлен гневный взгляд задержанного. Барышня вполне интеллигентного вида. В глазах ее одновременно читаются и страх, и печать, и любовь, и скорбь… Ее фигура позитивна. Она как бы обещает, если сможет, если сумеет познать эту мудреную науку – революцию, то обязательно продолжит, начатую схваченным революционером, борьбу.
Темная же фигура, которой противостоит взгляд пропагандиста, на крестьянина не похожа. Эти недалекие общинники изображены простовато, грубо… А здесь, хоть и проглядывается небольшая бородка, но вся стать темной фигуры говорит о ее активной роли в разыгравшейся здесь исторической драме. Скорее всего это враг, который пострашнее держиморд и полицаев. Наверное, до этого внимательный собеседник, может даже в чем-то оппонент, но только вот взявший и решивший предать революцию. Напрашивается даже мысль об альтер-эго нашего героя, народника-пропагандиста. И глядит он на него, хоть и с угрозой, но как—то опасливо, как будто внутрь себя.
И при всем при этом, конечно, самым ярким, самым взывающим элементом картины является красная рубаха схваченного царскими приспешниками героя. Красная рубаха, как образ «красного петуха», которого еще подпустят во дворы господ правопреемники бунтарского духа Пугачева и Разина, развоплощенного, но живого и опасного.
В 1892 году, когда картина Репина была окончательно завершена уже не было на свете убиенного народниками-заговорщиками царя-«освободителя» Александра Второго, а уже через шесть лет в Минске, а потом и в просвещенном Лондоне стали собираться революционеры нового призыва, вооруженные новыми гаждетами в виде сочинений Маркса, которые, как показала дальнейшая история, учли многие уроки народнического движения и сделали правильные выводы, пойдя «другим путем».
Сегодня, глядя на новых «правопреемников» российской революционной традиции, предположить, как сложится их и наша судьба, наверное, не представляется возможным, но вглядываться в прошлые прототипы как минимум полезно для самоидентификации.
Ну и Марь Ивановну своим незнанием по-прежнему огорчать таки не стоит!