Мне шестьдесят четыре года, я пятьдесят второго года рождения. Родился в Москве на Красноармейской улице, дом 76. Я москвич в третьем поколении. Было у моей бабушки двенадцать внуков, я самый последний — последыш. Мать моя двадцатого года рождения. У нее нашли рак легких, и я два года за ней ухаживал.
Когда с матерью плохо стало, я перешел работать в автобусный парк — рядом с домом. На Лавочкина у нас там автобусный парк. Работал водителем в этом пятнадцатом автобусном парке. Я автобус прямо на улице у материнского дома бросал, когда ее навещал, покушать привозил. Мне тогда еще пятидесяти не было — сорок с чем-то. Ездил я на автобусе по маршруту «Москва — Шереметьево 1 и 2». Вот так вот ездил и за матерью смотрел. Менял белье. Она дома лежала, в больницу ее уже не брали. Я позвал подружку ее — она помогала. Мать инженер-конструктор была, сорок лет проработала, потом она уже в поликлинике работала уборщицей. Вот с нее все началось, как говорится. Ходить она не могла: пойдет в туалет – и упадет. И жена мне помогала ухаживать, она тогда работала в интернате для детей с ДЦП.
Обманули меня на «коллекторах».
30% бездомных потеряли кров из-за конфликтов в семье или стали жертвами мошенников (часто это пожилые или одинокие люди). Вы можете помочь им — поддержите нашу работу: http://donate.samu.ru/
Когда мать похоронил, я взял деньги — на похороны и чтобы раздать долги. Небольшой кредит — тысяч восемьдесят. Это банк был «Русский стандарт». На три года я взял кредит. И у нас уже, считай, последний год был. Я уже почти выплатил… и тут мне сосед с пятого этажа предложил помочь так все оформить, чтобы кредит списали. В тринадцатом году это было.
Он мне говорит: «Я тебе сделаю, ничего тебе не будет, это временно».
Сосед мой пришел ко мне выпить. И налил мне какой-то заразы. Увез меня за тысячу километров в Пензенскую область. Дочке моей он сказал, что мы за грибами поедем туда. Зачем туда за грибами? Я всегда в Подмосковье за грибами ходил! А очнулся я в Кузнецке Пензенской области: без кроссовок, в чем поехал — мне дали уже там что-то. Какая-то деревня была, не помню. Какая-то там еще женщина была, которая прописала там меня. Сосед говорит — это временно. Надо бумажки подписать какие-то… Он мне хотел вроде как помочь, что больше ко мне не будет никто приставать с долгом. Мне только расписаться надо было. Я и не вижу почти ничего: один глаз не видел, другой плохо видит. Он мне что-то там еще дал — не водку, но какую-то воду. Я не соображал ничего. Дня два я там пробыл. Потом меня домой привез какой-то мужик — он в Москву ехал. Я и понятия не имел, что квартиру подписал на других.
Мне тогда в почтовый ящик бросили паспорт с пропиской в Пензенской области. Теперь меня и оттуда уже тоже выписали — из Кузнецка.
Сейчас прописки у меня нет никакой.
Где-то недели через две пришли уже какие-то люди — показали мне ордер. И вот они двери нам ломали — срезали замки… И ворвались в квартиру.
Я ушел — на лавочке спал. Там я года два прожил. На лавочке, на детской площадке. Сестра моего одноклассника меня пускала к себе — поесть, поговорить. Она меня и кормила. Она прям рядом жила — у нее десятый дом был, а у меня двадцатый. Зимой в подъезде я спал. Все в том же районе, где жил, на той же улице. Племянник даже меня не пускал к себе: покушать выносил, а переночуешь, говорит, в подъезде. Обижали только — палку мою сломали, но это дети. У меня после аварии одна нога короче, я с палкой хожу. Потом я простудился и в больнице оказался, там обо мне узнала соцзащита, и меня в «Люблино» привезли.
Первый суд мы выиграли, а второй городской проиграли. Ну, наверное, они денег дали. Говорят, там в документах даже есть одна какая-то поддельная роспись. Я не знаю, мне Рита сказала — моя одноклассница, она мне помогает выйти из этой ситуации. Сейчас мы подадим на Петровку 38. У меня отец там работал, может быть, его еще там кто-нибудь знает, кто-то живой еще.
Я постоянно работал, без работы никогда не сидел. Доработал до пенсии — сердечко прихватило. И с головой стало нехорошо. Плохого я никому ничего не делал.
Я на дочь завещание написал на квартиру. Надо было дарственную на нее на квартиру — они бы ничего не могли сделать.
Я мог бы выплатить кредит, если бы они не ворвались в квартиру. У меня дочка инвалид была первой группы, а я второй группы. У меня и эта бумажка розовая есть.
Какая-то в это замешана женщина по фамилии К., она эти махинации проворачивала. Кому-то там она заняла деньги, кому-то там она должна, не могла отдать и отдала ну как бы мою квартиру под залог. Я ее даже и не видел никогда, она на ни на первый суд, ни на второй не явилась. Она связалась вот с этим соседом моим. Завладели моими документами. Они меня возили по нотариусам Бог знает где. Мне помогает моего друга одноклассница и ее сестра. Они мне звонят, сообщают, что и как.
Мне говорят: «Ты добровольно выписался!» Как это я мог добровольно? Я не хотел вообще продавать квартиру! Хотел умереть в ней. Я бы ходил на площадку, сидел бы там, воздухом дышал. Как бабульки делают. Квартиру жалко — это все-таки мамина квартира была…
В детстве, я помню, у нас перед домом огород был. В лагерь я ездил пионерский. Все было! За мной тетушки ухаживали. Я очень бабушку любил свою — она все время со мной была. Марья Михайловна. Она была самый добрый человек для меня. Бабушка умерла в шестидесятом году. Я в тот момент как раз в лагере был пионерском. Меня обманули тогда: сказали, что она к какому-то дяде Володе уехала… Как она могла куда-то уехать — ей семьдесят шесть лет?!
Мне боялись сказать, боялись, что я расстроюсь. Бабушка меня больше всех любила. И я ее любил. Бабушка всем квартиры сделала на улице Лавочкина — все рядом жили.
Служил я в артиллерийских войсках в Закарпатье. В семидесятые годы. Я там научился водить. Я водителем служил. Там я быстро отслужил: мы на уборочной помогали собирать урожай. Целина…
Я начинал работу на заводе «Знамя труда», который возле стадиона «Динамо». Сначала я устроился в учебный цех при заводе, работал жестянщиком, потом токарем, фрезеровщиком — много у меня профессий было. Я никогда не пил, я же работал водителем! Ни на каких учетах я нигде не состоял. А что мне пить было? Кому я хуже делал? Да и водка тогда плохая была…
Женился я в восьмидесятом году. Познакомился с женой в автобусе. Жена ухаживала за детьми с ДЦП, потом в поликлинику перешла работать. Она медсестра. Уколы ходила по домам делала. Жену-то я любил, только я ее не видел! Уехал-приехал! Вот она на меня ругалась, что я постоянно работал: «Тебе отдыхать не дают! В четыре утра встаешь, а в час-два кончаешь». В общем, это сумасшедший труд — быть водителем. И не высыпался тоже… Работа — дом, работа — дом, больше ничего я не видел в жизни хорошего. Никаких хороших воспоминаний.
Один раз за всю жизнь я в отпуск ездил — в Нагорный Карабах. Это меня после аварии по путевке бесплатно отправили. И все.
У нас дочь была — Анечка. Это дочь жены моей, я жену уже с ребенком взял. Анюта отравилась, таблетки какие-то выпила и отравилась. Я в первый раз ее спас, а второй не смог. Меня не было в Москве, меня отвезли куда-то там — в город Кузнецк Пензенской области… Это где мне прописку сделали…
Она из-за жилья тоже. Она испугалась – начали ей звонить, угрожать.
Аня работала в 15-м парке, она работала в КУСе — контрольно-учебном столе. Она с работы шла, ей по голове бутылкой дали. И у нее травма головы была. Я ее хотел в больницу, а она ни в какую: не поеду и все… Тогда у нее муж начал гулять, убежал куда-то — она с ним развелась. Потом он прибегал, вернуться хотел, она говорит: «Не-не, я его ненавижу». Мы с ней не ругались. Чего нам ругаться? Делить-то нечего. Она умерла – ей тридцать восемь лет было. А Никитке — сыну ее — еще не было восемнадцати лет, когда это все случилось. Бабка его к себе забрала, он там живет. Я его последний раз видел на похоронах Анюты. Сейчас у меня из родственников только племянники остались: двое хороших, а один — я не понимаю его.
Фонд SAMU Social Moskva помогает социально исключенным людям вернуться к нормальной жизни в обществе. Вы можете сделать пожертвование и поддержать нашу работу: http://donate.samu.ru/
Жена моя повесилась. Я как раз футбол смотрел, мы не ругались, ничего. Я зову: «Наташ, Наташ…» Ванную открываю — а у нее леска, на которой сушится белье, на шее. Вот так вот... Не знаю, из-за чего, за что, чего. И потом даже все удивились. Невзначай прямо: раз — и все. И медсестра была. Или, видно, насмотрелась… Взрывная была, да… но… Все время дома была, уже не выходила никуда.
Жена своей матери, тещину то есть, квартиру продала зачем-то… Говорила: «Мы дом в деревне купим, будем в доме жить». Я ей говорю: «Ты хочешь жить две жизни, что ли? Так нельзя!» Дом она купила, потом продала, а деньги я не знаю, куда она дела. Я деньги не видел. И вот после этого она и повесилась. Мать она свою тоже обманула на квартиру, как-то заполучила ее квартиру — та отравилась… Какие-то они все у меня — только травятся да вешаются.
Только вот приснится что-нибудь хорошее — этим только и живу.
Вот так вся жизнь и прошла! Только что жив, а так… Значит сам виноват. Теперь кого винить? Кого искать? Никого не найдешь? Вот так и прожил — никак. Только существую сейчас — не живу.