Есть недалеко от нашего города большой посёлок с ласкающим слух названием, синонимами которого являются слова – миролюбивый, безмятежный, умиротворённый и др. Поздно вечером дают нам туда вызов с поводом: «Плохо с сердцем». Следует отметить, что трасса в этот населённый пункт, на одном из этапов пути, делает приличный крюк вокруг городского озера, и является практически единственным входящим и выходящим из упомянутого посёлка путём. А на дороге этой в те годы стоял пост ГАИ, принцип работы которого был до безобразия прост – «вход – рубль, выход – два». Все машины, выезжающие из этого местечка, тщательно досматривались гаишниками по той простой причине, что обитали там не только мирные жители, но и бывшие уголовники, группировщики, рецидивисты и прочий тёмный сброд.
Моими напарниками в то дежурство на «Скорой» были пожилой флегматичный водитель, который, казалось, с самого своего рождения ездил со скоростью не больше сорока километров в час, и молоденькая фельдшер, недавно окончившая медучилище и беспрестанно «чирикающая» всю дорогу о жизни и о себе. В посёлке, куда мы «ползли» на ржавом, дребезжащем и «хрюкающем» УАЗике, была ещё одна «патогномоничная» традиция. Там располагалось несколько улиц с одинаковым названием, но отличающихся лишь порядковыми номерами. Например, двенадцать Ботанических (первая, вторая, третья и т.д.), восемнадцать Озёрных (первая, вторая, третья и т.д.), пятнадцать Лесных (первая, вторая, третья и т.д.) и пр., пр., пр. Короче, без бутылки не разберёшься. Там даже днём с огнём нужную авеню было найти непросто, а уж вечером и тем паче ночью… Единственным ориентиром для «Скорой помощи», в том населённом пункте, была конечная остановка рейсового автобуса, где наши диспетчеры, принимающие вызова по городскому телефону, «забивали стрелки» для всех встречающих.
Забегая, как Булгаков, вперёд, скажу, что в тот лунный, мартовский вечер стояла чудесная, тёплая погода. Озеро, покрытое темными проталинами, сверкало мерцающими, серебристыми бликами тающего льда, а стоящие деревья на берегу тихо перешёптывались между собой, как гуляющие в поздний час влюблённые парочки. Сквозь проржавевшую обшивку нашей «трахомы» доносились характерные вопли истосковавшихся за зиму представителей кошачьего семейства, а вдоль дороги радостно журчали весёлые ручейки, знаменующие собой конец ночных заморозков и окончательную победу весны. И, как пишут школьники в своих диктантах, «…ещё спали в своих тёплых норах и берлогах барсуки и медведи, но вот гугукнула сова и отозвались ей где-то далеко другие невидимки-совы». Ну, как-то вот так.
…Мы объехали озеро, проехали контрольный пост милиции с писающим за углом «продавцом полосатых палочек», и оказались на тёмной, жуткой дороге, ведущей к посёлку. Вокруг не было ни одной машины и ни живой души, словно мы направлялись не в оживлённый населённый пункт, а в преисподнюю. И даже лунный свет, так поначалу настраивавший нас на лирическую волну, сменил свои дифракционные составляющие на зловещие и устрашающие оттенки.
Долго ли, коротко ли ехали мы так в гробовой тишине, но постепенно нам всё чаще и чаще стали попадаться поначалу одиночные дома, а потом уже и по нескольку строений кряду с редкими светлыми окнами. Тускло освещённая редкими фонарями центральная улица, наконец, повернула в сторону и, спустя несколько минут, мы уже были на конечной остановке автобуса. Картина, как в мультике «Ну, погоди», когда барабанящий заяц дошёл до тупика в городском парке с одинокой скрипучей лампочкой над головой.
Тотчас же от тёмной стены близлежащего дома отделилась смутная тень и метнулась в нашу сторону. Не успели мы и глазом моргнуть, как встречающий уже сидел в салоне машины и хриплым, прокуренным голосом отдавал водителю короткие команды: «Вправо!», «Прямо!» и «Налево!». Немного поплутав по узким улочкам, мы проехали небольшую рощу и оказались на круглом, ярко освещённом майдане, в центре которого стоял шестисотый «мерин», а вокруг него, полукругом, стояло не менее тридцати-сорока молодых парней характерной внешности. Тут были не только конкретные гопники, пехота и мелюзга, но и представители «старшего поколения» в кожаных куртках и полосатых «трениках». У многих в руках были штакетные палки и обрезки арматуры, и как только мы въехали в центр этой «геометрической фигуры», она плавно и неотвратимо превратилась в круг с нами в центре. Капкан захлопнулся.
Я не могу описать словами охватившее меня, да и, скорее всего, водителя с фельдшером, состояние, когда «встречающий» с победным видом выскочил из салона и резко открыл мою дверь. Ну, разве как «Штирлиц понял, что это был конец». Но это был не конец, а классический, русский п…ц. И как только я вышел из машины, тут же получил неожиданный короткий хук в челюсть. Я с трудом удержался на ногах, ухватившись одной рукой за зеркало заднего обзора, и почувствовал во рту сладкий вкус крови. Знал, что если упаду, меня просто затопчут, забьют ногами – такая в те годы была «мода», а потому держался изо всех сил. Стоя лицом к машине и делая вид, что сплёвываю под ноги кровь, я скосил глаза и увидел ухмыляющуюся морду нашего «встречающего». И в тот момент, когда он занёс руку для следующего удара, я выхватил из-под подмышечной кобуры газовый полицейский револьвер тридцать восьмого калибра, купленный за сто баксов у знакомого «челнока», и шесть раз подряд выстрелил ему прямо между глаз. От неожиданности и страшной боли мой обидчик заорал диким истошным воплем и, схватившись руками за лицо, согнулся пополам. Я сделал к нему шаг и уже со второго, со всей силы ударил его тяжёлым американским ботинком фирмы «Montrex» прямо в лицо. «Встречающий» глухо ойкнул, сделал туловищем в воздухе что-то наподобие «ласточки», и со всего размаху плюхнулся в весеннюю жижу навзничь, широко раскинув руки. «Кто следующий?» - сплевывая кровь, прохрипел я чужим для себя голосом, и, на ходу опустошив от гильз и заполнив барабан патронами, нетвёрдой походкой направился к «мерину».
Я чётко знал, что до если до него не дойду, то меня просто забьют палками или арматурами и поэтому шёл, потому что терять уже было нечего, а эта престижная по тем временам иномарка была моим, да и всей нашей бригаде, единственным шансом на спасение. Шёл покачиваясь, пока мне в живот не уткнулся ствол «калаша», а вежливый, но твёрдый голос попросил отдать мою «пукалку». В это время в машине открылась правая салонная дверь и оттуда выползла длинная тощая фигура человека в кожаном плаще и лысым черепом. Это был «уездный предводитель местного дворянства» по кличке «Штырь». Я немного слышал о нём от знакомых корешей казанской братвы, но никогда бы не подумал, что встречусь с ним в такой «непринуждённой обстановке».
Молчать было нельзя, поэтому я сразу «взял быка за рога».
- Здорово, Штырь, - прохрипел я гнусавым голосом, сплёвывая кровь под ноги. – Трубу дай, позвонить надо.
Тот молча залез во внутренний карман плаща, достал и передал мне мобилу, с интересом уставившись на меня волчьими глазами и скривив тонкие губы в презрительной усмешке.
Нажимая клавиши, я молился только об одном – чтобы здесь была связь, потому как если бы её здесь не оказалось – нам бы точно была хана. На моё счастье труба ответила парой длинных гудков, после чего послышался голос:
- Чо хотел, Штырь?
- Это не Штырь, это …, - представился я невидимому собеседнику и коротко обрисовал ему настоящую ситуёвину.
Голос в трубке на минуту замолчал, потом сказал:
- Передай мобилу Штырю.
- Б…я, Леший, в натуре обижать не хотели, тут баклан один перестарался, я его за это накажу… Я ж не в теме был… Так… Так… Всё понял… Не волнуйся за этого человека… Всё сделаем в лучшем виде… Давай, привет своим…, - скороговоркой проговорил Штырь и отключил трубу.
- Х…во гостей встречаешь, Штырь, - заметил я.
- Кто ж знал, что ты… Хорошо, что я ещё лично приехал, эти долбоё…ы точно бы дров с вами наломали… Ладно, братан, извини, давай без обид... У нас тут тема одна возникла, но никак с мусорами договориться не можем; жадные суки, слишком много просят… А тут, по ходу, у кого-то из наших, идея посчёт «Скорой» и нарисовалась… Не обидим, зуб даю…
- Что за тема-то?
- Да нам металл один надо было на базу отвезти, а гайцам по ходу стуканул кто-то, вот и широё…тся твари… А фура рано утром уже в Питер выехать должна, можем не успеть…
- Вес какой?
- Килограммов сто.
- Ртуть что ли?
- Не…
- Радиации нет?
- Отвечаю.
- Тогда грузи и мы поехали, а то нас сейчас по рации искать начнут.
- О кей, док, договорились. Да, кстати, это вам за труды, - и Штырь достал из кармана пачку стотысячных неденоминированных банкнот (двухмесячная врачебная зарплата по тем временам). Сами подéлете, только скажи своим, чтоб не болтали там… - А это тебе лично, так сказать, в качестве компенсации морального ущерба, - и с этими словами засунул мне в нагрудный карман три стодолларовые бумажки.
- А ты док, молоток, не зассал, уважаю… Приятно было познакомиться…
- Не могу сказать, что и мне приятно, - сказал я, потрогав опухшую губу, - но, тем не менее, знакомству и «награде» Родины рад...
Посмеялись.
…В машину «Скорой» быстро погрузили пять зелёных армейских ящиков из-под снарядов, завалив из всякой требухой, а на носилки положили одного бойца, забинтовав ему голову. Сверху «повесили» как бы капельницу и – тронулись в обратную дорогу. Сонный гаишник притормозил нас было на мгновение, но на мои слова о тяжёлом, умирающем больном тут же захлопнул дверь, пожелав счастливого пути. Мы сдали «металл» вместе с сопровождающим на базу и, отзвонившись по рации, услышали такие вожделённые и редкие слова: «На станцию».
Подписывайтесь
Ставьте лайки
Оставляйте комментарии