рассказ
Салават Вахитов, кинорежиссер
«Кто я и зачем? Где мое я? И с чем его едят? А может, глупо все это? Может, раствориться и стать никем? Уничтожить свои амбиции, привязанности. Пусть крошечный, но свой, жизненный опыт тоже выкинуть на свалку страстей и пойти по жизни как бы чистым и как бы опрят-ным…» – эти мысли будоражили душу Василия всегда.
Когда он сходил с трамвая, покачивая козлиной бородкой в такт своим небрен-ным мыслям. Когда он откупоривал бутылку «Шихана» своим допотопным, размером с милицейскую рацию сотовым. Иногда он думал об этом даже, извиняюсь, сидя в столовой и уплетая омлет с сыром и говядиной.
Это помогало ему жить. Выживать. Или, как это там, – существовать. Сама жизнь уже давно шла мимо него. Он просто наблюдал за ней, за своими мыслями о ней. И все думал, думал и думал. Он был хороший человек. Опрятный и на вид приятный.
Очки в тонкой оправе под золото придавали ему вид мыслителя. Поэтому уличная гопота его не трогала. Чуралась его и посмеивалась над ним. А он ухмылялся в бородку и гордился, гордился и мыслил, мыслил и опять гордился.
«Больше всего не терплю серость», – говорил он, натягивая черные штаны в тонкую розовую полоску и ярко-голубую фланелевую рубаху на голое тело. Он не любил майки. Носки тоже, но их приходилось носить, иначе беда – мозоли.
Если бы я его не знал, я подумал бы, что это стареющий хиппи. Но хиппанам до Василия было далеко, так считал сам Василий и многозначительно добавлял, что серое вещество – главное и что движет оно не только человечество, но и всю нашу Вселенную к процветанию. «Ибо серое вещество – это та самая златая средина бытия».
Костюм Василий носил редко. Он был нелеп в нем, словно сломанный манекен в старом универмаге. Он предпочитал банальные джинсы, драный свитер. Так что даже больно описывать его внешность, она невзрачна до остервенения. Одним словом, творческая натура, мыслитель. Но что-то во всей этой опрятной развязности останавливало, где-то даже настораживало, скажу более – пугало. Это его глаза. Этот колюще-режущий предмет впивался в вас по самую душу и наводил там хаос и холод. Он знал об этом. Поэтому говорил он важно и деловито, громко сморкаясь в огромный, скорее, женский, нежели мужской, носовой платок.
В Самаре жила его пассия. Она была крупная женщина. В объемах превышала Василия раза в три. Была добродушна и проста. Поэтому раз в год Василий наведывался к ней. Как он говорил, «отдохнуть духовно и созреть для новых свершений».
Как у всякого растения, это созревание происходило раз в году, но только почему-то зимой. В январе-месяце. Почему так, не знал даже Василий. Просто пропадал он на две недели, а возвращался всегда неизменно веселым и счастливым. Глаза горели, и колюще-режущий предмет тонул в блеске искр. Взгляд его излучал саму доброту, как она есть, беспричинно и ко всему. Даже к милиционеру, забирающему его в вытрезвитель. Но сейчас был октябрь, и все чаще глупые мысли будоражили душу Василия почем зря. Он охладевал к жизни, цветам, и даже любимый омлет с сыром не напоминал ему солнце, а казался склизкой гадостью непонятного происхождения.
Василий ждал первого снега. Это верный признак пути к созреванию. «Снег падает медленно и нежно и всегда сверху. Это образ самой любви», – думалось Василию.
Но пока снега не было. И было Василию грустно. Когда его окликнули, он даже не расслышал. Он шел, как всегда, поглощенный своей ненужностью этому миру, и передвигал мозгами. Ноги шли ниже.
– Вась! – повторили уже близко, когда он запрокидывал ногу для следующего телодвижения, но, не успев завершить начатое, Василий застыл, свесив свой почти орлиный нос книзу. Он онемел.
«Василиса!!!» – сверкнула молния узнавания в сером веществе, или красной жидкости, или, скорее, в совокупности во всем организме Василия. Он встрепенулся, похлопав себя вдруг выросшими крыльями по бокам, и весь вытянулся в ожидании. Это была Она.
– Сейчас только октябрь, – сказал вместо привета Василий.
– У тебя родился сын, – сказала Василиса вместо «здравствуй»…
#быль #рассказ #проза #литература