Суфийская притча
Есть старая пословица на свете,
За суть её лишь Мудрые в ответе:
«Кровавая жестокость Мудреца
Ценней елейной доброты глупца». —
Пока её мы к телу прилагаем,
То еле-еле что-то понимаем;
Но лишь её приложим мы к душе,
То здесь наш ум теряется уже.
И лишь чутьё к добру, желанье Блага,
Бесстрашье и духовная отвага
Способны одолеть наш тёмный страх
И водворить наш дух на Небесах.
*
Мудрец, что растворён всецело в Боге,
Однажды шёл куда-то по дороге.
Был ясный день. Листва и пенье птиц
Ласкали слух его и взор зениц.
Но вдруг он видит: под сосной склонённой
Лежит юнец, глубоким сном сражённый,
Причём таким глубоким, крепким сном,
Что спал он с настежь приоткрытым ртом.
Решив, что этот рот — норы лазейка,
В него вползала маленькая змейка,
И лишь хотел схватить её Мудрец,
Во рту исчез хвоста её конец.
И мыслит Мудрый: «Если я позволю
Несчастному ещё наспаться вволю,
То этот сон погожим летним днём
Последним в его жизни станет сном». —
Не медля ни секунды на распутье,
Он наломал в лесу колючих прутьев
И подбежав к юнцу, как злая мать,
Пошёл неистово его стегать.
От ужаса, кошмара и испуга,
Под маскою врага не видя друга,
От страха округлив свои глаза,
Вскочил юнец, как дикая коза.
Сначала онемев от возмущенья,
Затем озлобившись от нападенья,
Не зная, чтó помыслить, чтó сказать,
Он принялся на Мудреца кричать:
«Вы чтó, сошли с ума, почтенный дядя ?!.
Чтó вы дерётесь, на людей не глядя ?!
Чтó я вам сделал моим мирным сном,
Когда я с вами даже не знаком ?» —
«Знаком иль незнаком — кончай расспросы !
Ведь я — не богослов и не философ.
Вон дерево, под ним плоды лежат,
Хватай скорей и жри их все подряд,
Чтобы они, в своей запревши гнили,
Как можно поскорей тебя стошнили». —
«Зачем мне гниль, я гнили не хочу,
Я даже одного не проглочу !
Вы — бешеный ? Да вам лечиться надо !
Откуда вы взялись ? Вы — чёрт из ада ?
И чтó это за бред несёте вы ?
Вы с головою иль без головы ?» —
Дождавшись слов, что нашу злость питают
И нападать усердней помогают,
Мудрец хлестнул сопливца по спине
И заорал, как зверь на сатане:
«Ещё хоть слово скажет рот твой глупый,
Ты у меня останешься беззубый !
Ещё секунда времени уйдёт,
Тебя мой гнев на части раздерёт !
Немедля делай, чтó тебе велю я,
Иначе шкуру всю с тебя спущу я !
Пока ты спал, в твой рот вползла змея,
Я мимо шёл, и это видел я !» —
«Я вам не верю ! Ктó докажет это ? —
Вы — просто враг, в котором сердца нету,
Безжалостный мучитель и злодей,
Невинных истязающий людей.
Коварно нападая из засады,
Вы беззащитного замучить рады;
Вы — гнусный кровопийца и вампир,
Озлобившийся на подлунный мир !» —
«Ты, видно, добрых слов не понимаешь
И снова время попусту теряешь,
Поэтому я буду бить тебя,
Пока не съешь всю порцию гнилья !» —
И он пошёл стегать его нещадно,
И к бегству путь отрезал безоглядно,
И в рот плоды своей рукой пихал,
И пить из лужи воду заставлял.
Не прерывая тяжкую работу,
Он вызвал изнурительную рвоту,
Благодаря которой вдруг наверх
Змею из чрева юноша извéрг.
Глазам не веря, в огненном угаре,
Отплёвываясь от ужасной твари,
Измазанный в крови от ран своих,
Бедняга в изумлении притих.
И глядя на змею, что уползала,
На Мудреца, чья власть его терзала,
На гниль плодов, на лужу предо собой,
И на себя, затянутого в бой, —
Он понял, что Мудрец — его спаситель,
Его Отец, Наставник и Учитель,
Который дрался с ним ради него,
Чтоб вовремя успеть спасти его.
В слезах раскаянья, в смущенья муке
Он пал пред Ним, ему лобзая руки
И попросил прощенья за слова,
Которые в пылу кричал сперва:
«Нет смысла больше жить мне жизнью прежней,
Теперь мой путь прямой и неизбежный —
Идти с тобой, тебе слугою быть,
Учась другим, как ты, в беде служить.
Ты — истинный отец, ты не послушал
Меня — глупца, мою спасая душу;
Я — истинный слепец, не мог понять,
Что ты пришёл меня от зла спасать.
Даруй мне благо твоего прощенья,
Забыв мои слова и оскорбленья,
За них я муки все перетерплю
И жизнию своей их искуплю.
Ты мне поведал истину простую,
Теперь её себе я растолкую:
Жестокость для спасенья дурака
Нужней, чем объясненья добряка».
***
Вот так и мир вползает в наши души,
Когда мы мирно спим иль бьём баклуши,
И тайно в нас живёт он, как змея,
Нам извращая сущность бытия.
Врагов своих считаем мы друзьями,
Друзей — закоренелыми врагами;
Всё, что нас губит — благом мы зовём,
А благо мы клеймим смертельным злом.
Мы в это верим искренне и с детства,
Передаём потомкам по наследству,
Не сомневаясь в этом ни на миг,
Черпая подтвержденья в море книг.
Но Бог-то видит, кáк мы тяжко слепы,
Что, строя башни, мы готовим склепы,
Он знает, чтó нас ждёт в конце пути,
Которым мир нам указал идти.
И как отец и мать молчать не могут,
Когда дитя не в ту идёт дорогу,
Так и Господь не может промолчать
И нашего спасенья не начать.
И Он спасенье это начинает,
Когда наш сон смертельный прерывает
И к нам приходит в облике таком,
Который Божьим мы не назовём.
В том самый страшный вред мирской гадюки,
Плодящий наши нравственные муки,
Что Бога с детства преподносят нам,
Как только то, что всеприятно нам,
Как то, что наш покой не нарушает,
Что страхами и болью не пугает,
Не требует, не мучает, не жжёт,
А только греет, льстит и подаёт.
Оно приличий светских не поносит,
Благообразные одежды носит,
Всем угождает и под кровом тьмы
Вмещается всегда во все умы.
Наперекор Извечному Закону
Бог превращён в церковную икону
И всё, что не имеет сходства с ней —
Есть дьявол, а не Бог среди людей.
Законы жизни истинной нарушив,
Дошли до края человечьи души:
Гордыня, самомнение и спесь
В них породили дьявольскую смесь.
И чтоб спасти людей для Жизни Вечной,
Бог бьёт их жестокó и бессердечно,
Не думая, чтó думают о Нём
Весь мир перевернувшие вверх дном.
*
Чтоб дух твой возвратить к Святым Основам,
Я буду бить тебя рукой и словом;
Чтоб мог ты и во тьме правдивым стать,
Три шкуры буду я с тебя сдирать.
Безжалостным к тебе ради тебя же
Я стану, чтоб тебя отмыть от сажи;
Как зверь дремучий, буду я рычать
И помыслы твои изобличать.
Явлюсь я грубым, резким и коварным,
Культурой я пренебрегу словарной,
Брань и проклятья, муча жизнь мою,
Посыплются на голову твою.
Твоя душа — мой сад, мне данный Свыше,
Ради него мой ум и сердце дышат,
Ради него не ем я и не сплю
И муки нестерпимые терплю.
За жизнь твоей души с мирской змеёю
Я буду драться, дорожа тобою;
А ты, молитвой наполняя грудь,
Помощником, а не врагом мне будь.
*
В младенчестве, в мирской сиротской чаще,
Вползла змея в мой ум, невинно спящий,
И двадцать лет, мой отравляя дух,
Мне извращала зрение и слух.
Бог не успел схватить её Рукою,
И жил я, истязаемый тоскою
О том, что всё — не то и всё — не так,
И этот — плох и тот — сплошной дурак.
Я жил в мечтах, в иллюзиях, в соблазнах
Среди людей испорченных и праздных
И шёл туда, куда моя змея
В неведенье моём вела меня.
На жизнь смотрел я замутнённым взглядом,
Отравленным глубоко скрытым ядом,
Который потакал моей мечте
О счастье, невозможном на Земле.
Когда ж мне всё на свете изменило
И жизнь о камни мук мечты разбила,
Тогда впервые вдруг почуял я,
Как шевельнулася во мне змея:
Мне захотелось вдруг за все обманы
Чинить другим бессмысленные раны
И издеваться над другой душой,
Как кто-то издевался надо мной.
От ужаса я онемел на месте —
Я не желал идти дорóгой мести,
Всю жизнь хотел лишь верить и любить
И до конца таким, как в детстве, быть.
И я вскричал, смятением объятый:
«От твари ядовитой и проклятой
Спаси меня, Господь, если Ты есть,
Мне лучше смерть, чем злоба, яд и месть». —
И Бог ответил на мою молитву,
И за моё спасенье начал битву,
И пять ужасных, страшных, долгих лет
Он тьмою заменял мне белый свет:
Он бил меня безжалостно и долго,
Уча всегда идти дорогой Долга
И, несмотря на подлые сердца,
Долг честно исполнять и до конца.
Ценой нечеловечьего мученья
Он влил мне в кровь великий дар прощенья,
Чтоб мстительная, злобная змея
Орудием не сделала меня.
Постом, тошнотой, рвотой, голоданьем,
Терпеньем издевательств, поруганьем
Меня, как прóклятого, мучил Бог,
Чтоб этот гад внутри меня издох.
Но ничего тому не помогало,
Ему любых мучений было мало,
И если б даже жгли меня в огне —
Пока я жив был, жил и он во мне.
И понял Мудрый, утомившись тщится:
Лишь моей смерти этот гад боится,
И для того, чтоб выгнать гада вон,
Меня на смерть послал не медля Он.
Он говорил: «Горя желаньем Блага,
Не уклонись от истинного шага:
Коль в пропасть смерти ступит жизнь твоя,
Покинет дух твой подлая змея.
Лишь в тех, кого о смерти мысль тревожит,
Змея спокойно находится может;
Лишь жизнью дорожащие своей,
Орудием покорным служат ей.
Так покажи, чéм в сути дорожишь ты:
О Благе или о себе дрожишь ты,
Кого готов ты в жертву принести,
Кого и чьей ценой готов спасти.
Но помни, дорогóй, змея — не в теле
И не в душе, а в своевольном деле:
Коль своевольно будешь умирать,
Её тем самым будешь ты питать.
Она не смерти и не мук страшится,
Ей послушанье в сне кошмарном снится,
И если в послушанье ты умрёшь,
Её навеки ты в себе убьёшь». —
И я пошёл на смерть по Божьей Воле,
И претерпел мучения и боли,
Не сделав без Веления Его
Ни шага, ни полшага одного.
Ступив душой в послушничества пропасть,
Я над змеёй занёс кончины лопасть
И этим так перепугал её,
Что кончилось терпенье у неё:
Как крыса с корабля, что в море тонет,
Как вша на звере, что в пожаре стонет,
Она мой дух покинула навек, —
Как мне Господь об этом и изрек.
С тех пор живу я не змеиной силой,
А Правдой и Любовью, сердцу милой,
Мирская подколодная змея
Уже рабом не сделает меня.