Третье и, возможно, крайнее, что вижу возможным предложить какому угодно читателю, это главы из моей книги «История советской электрогитары», доступной к чтению и скачиванию в виде pdf файла тут.
Если книга про Гагарина о жизни на острие технического прогресса, а книга про Царь-проекты про крайние формы прогресса, то эта, в общем, о том, как прогресс выглядит со стороны более-менее обычных людей тогда, когда крайние его формы имеют относительно обычных преимущество.
Долгое пришествие
Предыдущая часть.
Когда по США волнами катился джаз, по России волнами катилась Гражданская Война, в которой старую царскую власть и промежуточных демократов, по величине накопленного долгим оттягиванием перемен импульса, побеждали радикальные социалисты — люди, верующие в коллективность всякой полезной деятельности.
Включая интеллектуальную и творческую, притом с истовой готовностью за такую идею рвать и метать. Точнее, метать и рвать. Тогда как вопрос об электрофикации страны только поднимался, и современникам оставались лишь мечты об электрогитаре, вместе с остальным светлым коммунистическим будущим.
Лучшие музыканты, индивидуальности мало сочетаемые с принудительным коллективизмом, разрухой, порой элементарными грабежом и уничтожением всего добытого надрывным трудом — сдрапали за рубеж.
Музыканты попроще, которых там мало ждали — остались и, если могли, то играли в коллективах по возможности крупных. Олицетворявших новые идеи в большей степени.
Струнные выпадали и из них, но по причинам совсем иным, чем в Штатах — оркестры требовались военные.
Вообще же главным музыкальным жанром на долгие годы стало наследовавшее крестьянскому групповое пение, очень духу новой страны соответствовавшее, и почти бесплатное.
Победа социалистов, впрочем, вышла частичной. Вопреки теоретическим ожиданиям, на практике выяснилось, что чем интеллектуальнее деятельность, тем труднее её коллективизировать, и везде, где требовалась какая-то местная сознательная инициатива, огромное социалистическое хозяйство давало течи.
Чтобы затыкать дыры, объявился такой тип, как нэпман — мелкий частный предприниматель. Маленький буржуй. Вырасти большим у него возможность отсутствовала заведомо, потому, что страна его заказывала только чтобы дыры затыкать, и слишком крупных частников купировала; но свой мещанский быт он — временно — имел, среди прочего включавший и кабачки с музыкой.
Цыганской, как у дореволюционных купцов, и даже с новомодным джазом. Ноги у русского кабацкого музыканта, его манеры и характерные ужимки, растут ещё из тех времён.
Между тем, обычной гитары, на которой играл обычный цы'ган, в маленьком кабачке вполне хватало. Если требовалось больше, то коллектив ей составляли подавшиеся туда же скрипачи.
Больших же рэсторанов с музыкой страна имела поштучно, как и джазовых коллективов. Гитаристы в них присутствовали, но с каких широт им доставали гитары, как говорится, большой вопрос, и они точно играли на струментах обычных, без всякой электрики.
Тогда как на селе пели хором, в лучшем случае танцевали под дореволюционные патефон и граммофон, и гармонь — тоже, кстати, довольно технологичный и дорогой инструмент.
Многочисленные, больше десятка, частные производства переносного патефона и стационарного граммофона, вместе с производствами грампластинок, государство сразу после Революции экспроприировало, и начало штамповать общественно полезные записи. Понятно, что они включали записи государственно важных речей, но находилось место и популярной музыке.
Качество воспроизведения патефона было по современным меркам низким, с царапающейся пластинкой закономерными шумами и треском, но вот громкость чисто механического устройства могла, в граммофонах с большим раструбом, достигать ста децибел.
Акустическая гитара такие величины выдавала только в цыганских руках, обычно достигая порядка семидесяти, и в отношении танцевальности явно уступала целым оркестрам, которые из патефона могли звучать.
Что же до гармони, то в одной только Туле в середине девятнадцатого века уже было шесть производивших гармони больших фабрик, без учёта мелких кустарных производств. Это был хорошо привычный в роли именно танцевального музыкальный инструмент.
Который в умелых руках извлекал одновременно и мелодию, и аккомпанемент, и был заметно громче гитары. Конкурировать с ним на танцах она смогла бы навряд ли, а ассоциировалась с городом и потребностью самовыражаться так, чтобы отсутствовал коммунальный скандал.
В деревне же на городской гитаре играли относительно редко. Тем более отсутствовали её электрические разновидности, безотносительно далеко идущим планам электрофицировать всю страну.
Затем нэпманов, с ними и кабацких музыкантов, разобравшись что куда, разогнали в процессе индустриализации и коллективизации, а на объединённое село, вместе с электричеством, пришла радиоточка. Если совсем точно, то для начала радиопередвижка на моторном шасси, потом стационарный коллективный приёмник, а за ним и проводная радиоточка, так что проще сразу так говорить.
Из радиоточки звучала, как и из новых советских патефонов, новая большая музыка вместо джаза — с какими-то его элементами, но преобладанием элементов народных и классических. Ибо социализм, оказавшись вместо научной теории религией, тогда уже свернулся до классической тирании обычным образом, и демократический элемент исключал, в том числе и в музыке.
Крупные оркестры — к которым присоединились и выгнанные из рэсторанов при разгоне НЭПа джаз-бенды — пропагандировали растущую мощь новой страны. Они вернулись к большим составам как только появилась такая возможность, включили полные скрипичные группы, и легко могли исполнять симфонии девятнадцатого века, с революционным подтекстом в подаче конечно. В тех же составах играли и танцевального свойства музыку, обычно песню.
Всё исполнялось в первую очередь для трансляции на ойкумену и под запись, требуемая громкость инструментам задавалась посредством микрофонов, способных, если нужно, сделать обычную гитару сольным инструментом.
В принципе, имелась возможность собрать оркестр из чего угодно с чем угодно, размерами ограниченными только размерами студии или зала. Однако классические и относительно легко доступные дореволюционные скрипки подходили, а вот потребность в каких-то особых изысках, типа специальных и дорогих электрических гитар, отсутствовала — антинародный формализм.
Позиции гармони проводная радиоточка слегка пошатнула, но затем они заметно усилились с Великой Отечественной Войной — на танке и даже истребителе относительно тяжёлая, но компактная гармонь возилась удобно, звучала бодро, и достаточно громко для поднятия боевого духа ста человек, одна заменяя весь оркестр.
Оркестр на танках возить много тяжелее; серьёзные музыканты на фронте тоже бывали, конечно, но всё-таки реже гармошки, которую производили и отправляли воевать без особой её инициативы. А радио там было другое.
Городская гитара тоже каким-то боком по блиндажам играла, но, как и раньше, под винишко, а точнее разбавленный спирт. В обычном акустическом виде, заметно реже гармони по своим величине и хрупкости.
Затем за Победой последовало послевоенное восстановление, в котором первую скрипку однова играли гармонь и радиоточка с патефоном, иногда крутившим теперь и трофейные пластинки.
Доезжавших до народа реже, чем до фронта, профессиональных музыкантов слушали с уважением, и без дополнительного усиления они вполне могли обойтись.
В городе же гитары опять начали выпускать, но акустические, простые и довольно дубовые, рассчитанные под аккомпанемент групповому пению. В основном использовались предназначенные скорее для аккомпанемента в силу изначально именного на это рассчитанного строя семиструнные, но изредка попадались и классические, в большей степени сольные, шестиструнные образцы.
С развитием народное хозяйство потребовало образованных людей, а образованные люди предпочитают свою инициативу; в рамках дозволенных коллективам свобод акустическая гитара и умеренно громкая самодеятельная песня стали обязательным атрибутом компании студентов-походников, и это было первое поколение советских людей, которое придавало гитаре хоть какое-то особое значение, притом акустической.
В общем, электрогитара пришла в СССР запоздав на двадцать лет, когда в США уже бушевал рок-н-ролл — ко второй половине пятидесятых годов.
Да, а что до балалайки, возможно пришедшей иному читателю на ум при слове «село», то представление об её широкой распространённости в России и в Советском Союзе есть результат заблуждения во многом. Носителями которого в основном являются почерпнувшие представление о русской музыке из чего-то типа Русских Сезонов иностранные граждане.
Балалайка восемнадцатого века была по размерам и диапазону сравнимой с гитарой, имела большее количество струн, чем три, и другие строи, чем две из трёх в унисон, а затем, в девятнадцатом, более совершенная по выделке и качеству гитара её всерьёз потеснила, как только народ смог себе относительно дорогую гитару позволить.
Тогда как современная балалайка была создана профессиональным музыкантом в 1883м году, в рамках возрождения национальной идеи укоротившим исходную так, чтобы была возможность исполнять на ней классический скрипичный репертуар и музыку «а-ля рюс», написанную привыкшими писать для классического оркестра композиторами.
Какое-то хождение в СССР эта новая балалайка имела, безусловно, в рамках той же самой линии на возрождение национальной идеи плюс общедоступного музыкального образования. Однако в целом оно было сравнимым с тем, которое она имеет сейчас.
Поскольку чтобы извлечь из неё что-то такое, что сравнилось бы в смысле танцевальности даже с гитарой, а тем более гармошкой и патефоном, нужно быть исключительным виртуозом, уровня легко игравшего что угодно на одной струне, и, кстати, бывшего и отличным гитаристом Паганини.
Следующая часть.