Если кому-то образ Скруджа МакДака, в любой непонятной ситуации ныряющего в своё долларохранилище, кажется гротескным, надуманным, то вот я – именно такой персонаж.
С юности я люблю деньги так, как иные любят природу или поэзию, театр или порядок в доме - пылко и нежно. В дензнаки я пересчитываю примерно всё, в том числе дружбу и любовь. Никаких вечных ценностей, голый эмоциональный капитализм Скарлетт о’Хары. Первая big love, например, стоила мне 60 рублей. Именно такая сумма за международные звонки с городского обнаружилась однажды в квитанции за телефон, которую я перехватила до того, как её увидит мама. Ведь чтобы выяснить причину того, почему молодой человек, с которым я собиралась провести жизнь, исчез вместе с моим загранпаспортом, пришлось дозваниваться до генконсульства РФ в Женеве, куда он уехал работать.
Я настояла на том, чтобы оплатить квитанцию стыда из собственного кармана. Я только начала получать гонорары за колонку в журнале «Сельская молодёжь» (поручик, не ржать! Отличный был журнал). 60 рублей представляли собой полтора гонорара (средняя зарплата до кризиса 1998-го, по данным «Ведомостей», была 1051 рублей). Их растрата на несколько недель лишала меня булочек из школьной столовой – «твёрдой валюты» моего детства. Отдавая маме деньги, я, 15-летняя, чувствовала, что расплачиваюсь за очень важный жизненный урок: каждый джоуль энергии, потраченный на чувство, имеет цену. Сейчас цена моего желания поговорить с юношей материализовалась в виде телефонной квитанции, чтобы мне, дурынде, стало очевидно: оно не стоило нескольких недель воздержания от булочек. Но понятно, что не каждый раз жизнь будет действовать так наглядно. Однако каждый раз нужно напоминать себе, что любое чувство, любое общение – это инвестиция личного ресурса.
Я решила скорейшим образом компенсировать урон, эмоциональный и репутационный, нанесённый телефонной квитанцией. Для этого надо было срочно заделать брешь в моём подростковом бюджете, чтобы аромат пирожков из столовой перестал на каждой перемене напоминать, какая я сентиментальная дура. Я стала писать для нескольких районных газет и светской хроники РИА Новости, через год к этому добавился институт, потом работа в редакции, потом другие колонки… В общем, максиму «время - деньги» я нутром прочувствовала в самый романтический период взросления. В 18 лет я влюбилась во Время и в Деньги так, как в этом возрасте положено влюбляться в мальчиков (хотя мальчиков это не отменяло, но делало их значимость не экстатическим абсолютом, а вполне себе измеряемой величиной).
И главное: именно в этот период деньги превратились в материал залатывания душевных пробоин. Очень удобный материал, потому что то, как скоро я его достану и использую, зависело в итоге только от меня. Любая проблема, обида или месть имели свой денежный эквивалент, получив который с обидчика в том или ином виде (или лишив обидчика этого эквивалента) я считала вопрос исчерпанным и могла двигаться дальше и даже премило с этим «обидчиком» общаться.
Как у всех студентов, совмещающих очное обучение с работой, жизнь у меня была поделена на «срочно», «очень срочно» и «когда-нибудь на пенсии». Хорошо, что в школе у нас была шестидневка, и я просто не знала, что у людей бывает два выходных в неделю. Типичную для фрилансеров дилемму «Стоит ли эта встреча/событие/действие стольких-то потерянных рублей?» приходилось решать по несколько раз на дню. Всё, что выпадало за рамки обязательного, то есть было тем самым необъяснимым «для души», тотчас запихивалось в аналитический ящик, который расщеплял невинное «для души» на десяток компонентов и соотносил их с выгодой, а выгода пересчитывалась на деньги.
Алгоритм рассуждал примерно так: такая-то подруга предлагает мне встретиться. Разговор с ней займёт 2 ч + 1,5 ч дорога туда-обратно до центра. За 3,5 ч я могу написать текст, который принесёт мне условно 3000 руб (в рублях между кризисами 1998-го и 2008-го). Дорогу можно частично вычесть: в метро (50 мин) я могу читать или обдумывать текст – это теоретически монетизируемо. А вот у стояния в переполненном автобусе и дороги пешком коэффициент полезности околонулевой. То есть остается 2 ч разговора + 40 мин немонетизируемой дороги. Готова ли я заплатить 2700 руб. за общение конкретно с этой подругой? Получу ли я из этого общения мысли, энергию, удовольствие, которые окупят потраченное?
Все эти вопросы подсознание до поры до времени решало самостоятельно, без моего участия, выдавая отмазки «прости, готовлюсь к экзамену» или «ой, целый день буду бегать между прессухами, давай в другой раз». А когда я однажды застала его за расщеплением и селекцией, то выяснилось, что все знакомые уже прошли категоризацию: мозг решил, что одни своим общением его обкрадывают, большинство оставляет не солоно хлебавши, а вот некоторым он сам готов приплачивать за возможность поговорить.
Внутренний калькулятор мог бы сделать меня законченным циником, но, кажется, именно он помог мне остаться идеалисткой за пределами подросткового возраста. Ведь моя любовь к деньгам – истинно платоническая. Я ничего не хочу от них взамен, никаких плюшек, никаких бонусов, никакого passage à l’acte. Я вообще очень аскетичный в быту человек, для счастья мне нужны горячий душ, исправный ноутбук, чайник, запас эрл-грея, арабики и кисло-сладких продуктов - яблок и йогуртов. А, ну и оплаченный счёт за электричество. Я пользуюсь общественным транспортом, самокатом и велосипедом, сама себе делаю маникюр и маски, не имею никаких дорогостоящих хобби. Даже путешествовать я предпочитаю не по собственному почину и маршруту, а для работы и за счёт приглашающей стороны. Временный отказ от любимой рутины и выверенного комфорта становится выносимым, только если из него можно извлечь выгоду – «быстрый деньги» за выступление или брейнсторминг или тему для текста, который потом обернётся «длинными деньгами», то есть гонораром.
Дензнаки мне они интересны сами по себе, именно как знаки, как символы. Они - подтверждение того, что мои таланты, моё существо, моя жизнь оказались на такое-то количество условных единиц полезными современникам. Они - выразители мета-идеи благодарности за нужность, ради которой я могу некоторое время делать ненавистные вещи - вставать по будильнику, работать со вздорным клиентом или ждать. Однако если какой-нибудь современник скажет от всего сердца: «Вы так помогли мне! Вы изменили мой взгляд на мир! Без вас я бы пропал!», я внутри отвечу цитатой Малыша: «Если я действительно стою сто тысяч мильёнов, то нельзя ли мне получить хоть немного наличными?»
Деньги – вторая абстракция, на которую оказался способен развивающийся мозг homo sapiens. Вторая после бога. Представляете, какой гигантский скачок пришлось совершить юному, очень конкретному человеческому разуму, чтобы уравнять полезные, эмпирически постигаемые вещи – плоды охоты и собирательства, результат строительства дома или выделки шкур – с камушками на нитках? Какие нейронные связи надо было нарастить, чтобы согласиться обменять нажитое кровью и пОтом добро на предмет, который не имеет ценности сам по себе, а выступает только символом хрупкого общественного договора? Нет, что ни говори, а деньги сделали человека не меньше, чем труд и бог (под богом я понимаю всякую заботу о душе).
Куртуазная любовь к деньгам – такая, какой средневековые рыцари любили своих недоступных и насмерть идеализированных дам сердца - не позволяет мне не уйти в голодное отшельничество, к которому моё существо тайно стремится (ну ладно, пусть не голодное, покушать я люблю, но только чтоб по-быстрому и не самой готовить). Так что я, вслед за Реттом Батлером, считаю стяжательство весьма похвальным качеством. Мы с Реттом – идеалисты стяжательства.
***