Воспоминания участника Первой мировой войны.
Александр Васильевич Петрово-Соловово (9 мая/26 апреля 1893 — ноябрь 1943) — сын Василия Михайловича Петрово-Соловово, закончил Московскую сельскохозяйственную академию, но в январе 1915 года ушел на фронт вместе с 12-м Земским санитарным отрядом. В январе 1916 был зачислен вольноопределяющимся в 1-ю батарею 52-й артиллерийской бригады. В 1920-х под Москвой на даче художника В. М. Бакшеева и работал в небольшой артели, поставляющей в Москву молоко. В октябре 1929 года арестован по статье 58-10, после двух с половиной месяцев пребывания в Бутырской тюрьме сослан в Кемь. Впоследствии был переведен в район Акмолинска для работы по специальности в тамошних совхозах. Во время Великой Отечественой работал переводчиком на оккупированной территории г. Обоянь, где спас партийное руководство. При эвакуации был арестован в г. Кирове, посажен в тюрьму, где и умер от пеллагры.
Это было 28 июня 1916 года. Несколько дней уже наш корпус был введен в бой и вел крупную демонстрацию, имеющую целью пробить сильно укрепленные линии немцев, защищающие Барановичи. Демонстрация эта должна была отвлечь на себя силы противника, вызвать его перегруппировку и тем самым облегчить крупное наступление Брусилова под Луцком и в Галиции. В случае успеха и прорыва к Барановичам эта демонстрация имела целью развиваться в наступление крупного масштаба.
Бои велись уже несколько дней. Смененный нами 9-й корпус был совершенно растрепан, а немцы упорно держались. В иных местах их могучая передняя линия была занята, и шло медленное и тягостное выжимание их из ходов сообщения, лисьих нор и опорных пунктов. Действуя ручными гранатами и нередко штыковыми схватками, войска продвигались вперед. На всем же левом фланге участка наша пехота, не преодолев убийственного заградительного артиллерийского и пулеметного огня, не доходя до немецких проволочных ограждений, залегла неправильной, извилистой линией, наскоро окопавшись. Накануне была произведена атака, оставшаяся неудачною. 28-го, хотя боя собственно не было, настроение было крайне напряженное. Разозленные немцы осыпали всю окрестность, и главным образом передовую линию, снарядами. Поминутно в воздухе со страшным треском рвались грязно-зеленые или черные «Drachen», с металлическим звоном хлестала шрапнель, приближался зловещий, все ускоряющийся вой, и со страшным ударом, разбрасывая комья земли, вздымал огромные клубы бурого дыма.
…Как и во все предыдущие дни, стоит безветренная жара, в воздухе волнами носится трупный и какой-то крепкий аммиачный запах; временами к этому примешивается острая вонь от разорвавшегося поблизости снаряда. Мутно-красное солнце светит над полем сражения, над всей этой бесформенно-разрытой, желтой, липкой землей, изборожденной ходами сообщения, рядами мелких окопчиков и норок, где волнами залегла наступавшая пехота. Изломанные куски рогаток, лужи, грязь, разбросанные пустые консервные жестянки и всюду, всюду развороченные воронками и людьми земляные глыбы, насыпи. На артиллерийских наблюдательных пунктах, устроенных на нашей основной, зимней передовой пехотной линии, царит большое оживление. Под козырьками, огибая траверсы, снует множество офицеров. Они собираются в кучки, изучают карты-полуверстки, внимательно вглядываются в окуляры стереотруб, которые своими холодными стеклянными глазами, над бруствером или козырьком, глядят вдаль. Тут же несколько генералов. Бодрый маленький старичок с детским тоненьким голосом - командир корпуса генерал Ирманов; толстый и флегматичный, добродушнейший начальник дивизии; без остановки горячо что-то доказывающий, почти крича на плохом русском языке, и усиленно жестикулирующий маленький, с седой бородкой перс - генерал Талыш-Ханов; командиры батарей и другие офицеры переходят от одного начальства к другому. Чувствуется какое-то общее недовольство и раздражительность после неудачных атак, жары и усталости.
«Ипполит Болеславович», - раздается протяжный, с сильным немецким акцентом голос начальника штаба дивизии. Наш командир батареи, прилегший было отдохнуть под козырьком на земляной нар, вскакивает и идет по окопу к ожидающим его начальнику дивизии и командиру корпуса. Они долго о чем-то беседуют, тоненький крикливый голосок командира корпуса выделяется: «Надо послать кого-нибудь посмотреть, действительно ли пробит… Ночью хуже - не видно… Ничего, проползти можно». Командир батареи подходит к нам и рассказывает дежурному офицеру, что нужно удостовериться о состоянии прохода в проволочных заграждениях противника.
Проход этот был пробит нашей батареей накануне для атаки на левом фланге участка. С нашего наблюдательного пункта проволока и проход еле видны из-за двух пологих, последовательно возвышающихся складок местности, совершенно закрывающих как немецкую цепь, так и проволоку. Наша пехота не воспользовалась пробитым проходом, так как в этом месте даже не дошла до проволоки и залегла, не преодолев шагов сто до гребня холмов, столь мешающих нашему обозрению. На самый верх зоркие немцы никого не допускают. И вот задача: пробраться на этот гребень, то есть под самую проволоку противника, начинающуюся тотчас же на обратном его склоне и удостовериться, насколько широк, чисто пробит проход и не забросали ли немцы его за эти сутки новыми рогатками.
Задача интересная и очень важная для распределения плана будущей новой атаки. Я вызываюсь. «Ах да, Вы хотите, ну что же, с Богом, ступайте, снимите с себя все лишнее, оружие и прочее. И только будьте осторожнее», - говорит мне командир. Со мной на всякий случай отряжается фейерверкер Даниленко. Я беру в карман фотографический аппарат и с несколько приподнятым, но щемящим чувством, бегом спускаюсь по ходу сообщений в первую лощинку. Внизу уже грязь, сначала липкая, схватывающая сапог, затем глубокая, жидкая, еще дальше весь ход наполнен водой.
Пройдя немного, упираясь ногами и руками о липкие стены хода, измучившись от жары, я не выдерживаю такого передвижения, выскакиваю из хода и бегу вдоль него, скользя по грязи. Легкая граната разрывается неподалеку в грязной луже, раскидывая снопы брызг и комьев грязи. Где-то, жалобно завывая, проносится несколько излетных пуль. Справа, на высоких голых холмах, в конце слегка возвышающейся волнистой местности, на опушке леска, приблизительно в версте от меня грозными бугорками тянется немецкая цепь, впереди нее изломанная, измятая проволока. Большие участки этой цепи уже захвачены нами, но левее, где немецкие позиции, описав большую дугу, они приближаются и в конце концов скрываются за грядою холмов, куда мне надлежит идти, еще сидит противник и оттуда ему хорошо меня видно. Инстинктивно согнувшись, я бегу, перепрыгиваю через ходы сообщения, окопчики, спотыкаясь о валяющуюся кусками проволоку, тряпье и всякий хлам, местами увязая в мягкой земле. Несколько пуль пролетают неподалеку; меня очевидно откуда-то заметили. Забираю влево к подножию первого холма. Там я временно скрываюсь от взоров противника.