Когда я еще учился в балетном училище, один знакомый нашей семьи подарил мне книгу о Николае Борисовиче. Как-то она попалась мне на глаза, и я с изумлением перечитал дарственную надпись: «Желаю тебе перетанцевать Фадеечева». Книга была подарена, наверное, в 1988 году, а к Николаю Борисовичу я пришел десять лет спустя. Никто даже не подозревал, что жизнь нас когдато сведет.
Моя первая встреча с ним как с репетитором была довольно забавной. Я тогда работал в театре первый год и сразу попал в «Раймонду». Поскольку я только что пришел из училища, меня поставили в Гран па, но вариации четырех кавалеров я не танцевал, так как их обычно исполняли корифеи. Репетицию вела Римма Карельская, которая очень эмоционально пыталась им что-то втолковать, а Николай Борисович тихо сидел в углу и читал газету. В какой-то момент Карельская обратилась к нему: «Коля, ты посмотри, он (кто-то из танцовщиков) не может два тура в воздухе сделать, подскажи ему!». Николай Борисович опустил газету, поднял глаза и говорит: «Мальчик, подпрыгни, два раза в воздухе повернись и приземлись в пятую позицию». Я тогда подумал: «Так точно и так просто: подпрыгни, повернись в воздухе... а как это на практике сделать-то?!».
Фадеечев был любимым партнером Улановой. Его обожала и Семенова — сама она, правда, с ним не танцевала, но видела его в паре со многими своими ученицами. Когда скончался Николай Романович Симачев, Уланова и Семенова начали мне намекать, что нужно работать с Фадеечевым. И как только представилась возможность (а это произошло далеко не сразу), я к нему обратился.
Мою просьбу он встретил странными словами: «Если не будешь слушаться, я с тобой работать не буду». Сначала я думал, что кто-то его против меня настроил, но потом узнал, что он всем так говорит.
По характеру Фадеечев отличался от других педагогов, с которыми мне довелось работать до него. Он никогда тебя не ругает, никогда не кричит, не проявляет своих эмоций, как я, например: я сразу взрываюсь. Он вообще такого поведения не понимает. Но на самом деле он очень строгий человек. Только со стороны может казаться, что он абсолютно не эмоционален, однако достаточно посмотреть записи «Кармен» с его участием, чтобы увидеть, какие страсти кипят у него в душе. Если он просит тебя на репетиции что-то сделать, а ты не сделал, он к тебе на следующий день вообще на репетицию не придет.
Но поскольку я еще со школы был «выдрессирован» беспрекословно выполнять требования педагога, контакт у нас наладился сразу.
В то время у него собралось три ученика — Филин, Уваров и я. И я сразу обратил внимание, что на репетициях с ними он очень спокоен, все объясняет сидя и почти никогда не встает. А со мной — ходит по залу, сам показывает, весь в процессе. Заметив это, один аккомпаниатор, который давно работает в Большом театре, мне как-то сказал: «Ты знаешь, он никогда раньше не вставал со стула, кроме как на репетициях со своим сыном. Что ты с ним сделал?». Для меня эти слова были очень ценны, так как Николай Борисович не тот человек, который сам рвался показывать.
Я внимательно прислушивался ко всем его замечаниям, но не всегда со всем соглашался. Иногда достаточно долго делал так, как он предлагал, но потом говорил, что, чувствую себя в таком варианте не совсем комфортно. Объяснял, почему. Был у нас, например, такой случай, когда я только к нему пришел работать, в 1998 году. Мне предстояло танцевать Принца Дезире в «Спящей красавице». К тому времени я станцевал эту партию не единожды, и у меня была придумка — танцевать выходную вариацию принца со стеком. Ведь эта вариация поставлена Григоровичем так, будто он на коне несется, и мне казалось это очень логичным. Галина Сергеевна, которая готовила со мной партию Дезире, меня поддержала. И вот прихожу я на репетицию со стеком, а Фадеечев говорит: «Не надо стека. Ты с ним похож на погонщика овец». Конечно, когда ты в рабочем трико и не причесан как принц, стек в твоих руках, наверное, выглядит по-другому. Но я его послушался и два сезона танцевал вариацию с пустыми руками. И каждый раз чувствовал: мне чего-то не хватает.
В какой-то момент я спросил: «Николай Борисович, можно я возьму стек?» А он знает, что если он чего-то не разрешил, я этого не сделаю. И он ответил: «Хочешь — бери». Я попросил: «Вы только посмотрите спектакль!». Он посмотрел и сказал: «У тебя все это логично выглядит, ты умеешь все оправдывать». И с тех пор я танцевал со стеком.
Умению оправдывать свое нахождение на сцене меня научила Галина Сергеевна. Поэтому, сколько лет танцевал, я всегда что-нибудь менял в трактовке роли. Но когда что-то хотел поменять в хореографическом тексте и спрашивал на это его разрешение, Фадеечев мне все время напоминал: «Коля, автор жив!».
Рассказывая обо мне, Николай Борисович любил повторять, что я по молодости все время куда-то рвался, старался танцевать как можно больше спектаклей, пока однажды ему не сказал: «Как я устал!» — «Ну наконец-то!» — ответил Фадеечев. Он много лет меня сдерживал, зато потом толкал в спину. Надо пройти вариацию от начала до конца, а я ему говорил: «Вы же знаете, я на спектакле все станцую». —«А сейчас?» — «А сейчас не хочу». Но он говорит: «Надо!».
Во многом благодаря Фадеечеву я вернулся на сцену после травмы. Он работал со мной так, словно ничего не произошло. Я не знаю, что он чувствовал, он вообще человек очень сдержанный, но по его глазам, по его энергетике в зале я понимал, что он верит: у меня все получится.
Возвращался я на сцену в партии Германна в «Пиковой даме». Мы долго готовились в зале, и там все получалось неплохо. Но первая же сценическая репетиция оказалась для меня жестоким испытанием. Я делал шаг и падал. Поднимался и падал снова. В конце концов я сел на сцену, разрыдался и сказал: «Все! Я больше не хочу. Я это не преодолею». Но Николай Борисович меня чуть ли не силком заставил додвигаться до конца. «Что ты меня обманываешь, все у тебя нормально получается, что ты тут?!». И он так себя вел, что я действительно подумал, что все нормально. Это, наверное, педагогический трюк такой, но мне очень помогло.
В свое время, когда Ролан Пети ставил балет «Пиковая дама», он никого в зал не пускал, и Николай Борисович подключился к работе только тогда, когда Ролан уехал. Полтора года Пети не приезжал в Москву, и эти полтора года мы танцевали под присмотром Николая Борисовича. Когда же Пети наконец приехал и пришел на спектакль, он сказал: «Я никогда ни в одном театре мира за пятьдесят с лишним лет, что работаю балетмейстером, не видел такой метаморфозы с балетом. Я вам оставил не просто хороший, я оставил отличный балет, но получил гениальный! И я преклоняюсь перед педагогом, который это сделал!».