ГОСПОЖА СУББОТЫ. (Все придумала, не переживайте, прототипов не ищите.)
Религиозный постперестроечный ренессанс случился как нельзя кстати. Наша героиня была обывательницей в высшем смысле этого слова, то есть настоящей советской бюргершей, живущей в достатке и покое. Она была довольна своей жизнью и перемен не жаждала. Ее родители были уважаемыми людьми, мама - преподаватель в университете, папа - известный врач с ученой степенью. Если бы все продолжилось в том же духе, Марина бы состарилась и начала бы откладывать из пенсии на зубы и похороны.
Так вот, для обывателей СССР исчез внезапно. Поэтому им запросто можно вкручивать идеи, что СССР разрушил русский рок. Что значит - внезапно исчез? А это прям как в фокусе со скатертью. Вы наверняка его видели: со стола, застеленного скатертью и заставленного множеством разных предметов, фокусник срывает скатерть таким шустрым, молнейносным движением, что все предметы остаются стоять, как и стояли. Просто скатерти под ними больше нет. Так вот, представьте, что предметы эти - сами обыватели, а скатерть - страна. Есть некая базовая уверенность, что стоит чуть потянуть скатерть за уголок, и посуда с неё посыплется на пол. Поэтому скатерть дернули резко. Только потом вдруг оказалось, что на скатерти все и держалось. Что стол был явлением относительным. Был твёрдым лишь потому, что на нем была скатерть, прикрывавшая некие письмена. Некую информацию. Назовём это срывание скатерти гласностью.
Лишившись государства, обыватели лишились какой-то доли уверенности в себе, в завтрашнем дне, пошатнулось и их самоуважение. Ибо во всех переменах был тревожный элемент анархии, единственного политического направления, которое было изобретено и разработанно именно в России господином Кропоткиным.
Кто-то богател стремительно, а кто-то нищал. Например маринин папа. И в этой круговерти Марина нашла для себя новую точку опоры в религии. Человеку, который верил, что впереди нас ждёт светлое будущее оказалось очень легко поверить в рай и Царствие Небесное. Религия - это свод очень сложных правил, исполнение которых вознаграждается в светлом будущем.
Поэтому Марина воцерковилась и спаслась от хаоса перемен именно благодаря христианству. Конечно, есть бонус и в настоящем времени от исполнения правил - заповедей, своевременного вычитывание молитв, участия в таинствах, соблюдения постов. Бонус этот в радости от того, что ты делаешь все правильно. И сам Господь рад за тебя лично. Бога Марина любила неистово. Обозначим ее веру как культ личности Бога. А вместо потерянного отечества она получила отечество Небесное. Вместо разрушенного круга общения - общину братьев и сестёр во Христе. Отношения полные радости и приятия, ликующих возгласов и троекратных лобызаний на Пасху.
Прошли годы, все в Марининой жизни сложилось хорошо. Господь все управил: муж, семья, дети.
- Понимаешь, говорила она сыну-подростку, время было такое: все очень соскучились без церкви. Люди креститься приходили толпами.
И вдруг Марина замолчала. Это с ней случалось в последнее время. Сын ее вздохнул с облегчением и начал под столом поигрывать Pubg mobile.
Марина осеклась, в очередной раз поймав себя на том, что она рассказывает о своей вере не проповедуя и миссионерствуя, а как бы извиняясь за что-то. И она чувствовала, что есть у этого древа сомнений невидимый ей самой корешок.
Марина искала в своей жизни грехи, подсвечивая фонариком под названием совесть. И ничего не находила. Исповедовалась она мнительно и крохоборский перечисляя малейшее. Нашла пятьсот рублей возле киоска и забрала. А надо было отдать кому-то, наверное.
Так как Церковь Марина любила, то всегда за неё заступалась. Разрешили говорить о Боге, открыли храмы, но ведь и плохое о Боге и о Церкви говорить не возбранялось. И вот как-то ее свекр, этот авантюрист, ринувшийся коммерцию со всем, что успел спереть с подведомственных ему строительных объектов, как-то за завтраком положил ей под нос номер Комсомольской, кажется правды, и посмотрел на неё так, словно прятал за спиной сюрприз. Марина взяла газету в руки и пробежала глазами заголовки: церковь ввозит из-за рубежа табак без акциз. Черно- белая фотография патриарха так ловко пристроена в текст, что создаётся впечатление, будто святейший отклеивал акцизы лично, предварительно хорошенечко на них подышав.
- Да вы что, Леонид Семёнович! - возмутилась Марина - как можно верить какой-то бульварной газетенке!
Некоторое время свекр что-то бубнил про то, что в церкви сплошь одно жульё, но Марина его не слушала. Он был для неё человеком внешним. То есть, обреченным на вечные муки и намного менее угодным Богу, чем Марина. Она свекра жалела, а за свою счастливую участь благодарила Бога.
Прошёл где-то год со времён завтрака с клеветой вприкуску, и в храм, куда ходила Марина, пока жила с родителями, журналисты желтой прессы потянулись нескончаемым потоком. Причина их внимания была банальная - они отжимали у храма территорию под застройку многоквартирника в максимальной близости от метро. Целью журналистов был присланный в храм епископ, которого святейший назначил взаимодействовать с вооруженными силами.
И там и сям в газетах появлялись заметки, о том, что новый епископ - гомосексуалист. Как-то на воскресную утреннюю службу в храм пришёл целый отряд манерных мужчин. Они всю службу отстояли возле амвона, некоторые обнимались и хихикали.
Марина брезгливо отворачивалась. Все это козни дьявола, думала она. И была не совсем не права.
Потом они с мужем переехали на другой конец Москвы, и Марина стала активной прихожанкой местного храма.
Неприятные истории как будто бы исчезли из ее памяти. Потому что осуждение - грех, смотри за собой, у самой грехов полно. Хотя каких у неё грехов полно? Так, пустяки одни.
Как-то ранней солнечной золотой осенью Марина повезла свою крестницу на Таганку. Ей хотелось причастить девочку в храме в честь ее святой небесной покровительницы - Людмилы чешской. Начало службы задерживалось - ждали архиерея. Наконец, колокола зазвонили и к ограде храма подъехала солидная чёрная машина из которой вышел тот самый архиерей, которого обвиняли в мужеложестве. Всю литургию бедная Марина думала, потеряв покой, правда ли, что он гомик или нет. Ни молитв не слышала, ни пения клироса. Она буравила глазами архиерея, словно пытала его. Но правда не открывалась. Началось причастие. Марина считала своим долгом доверять духовенству. Она встала в долгую очередь к чаше, поставив перед собой свою крестницу и положив ей руки на плечи. Она вспоминала историю о том, как Иоанн Кронштадтский утешился исповедью, хотя принимающий ее священник был пьян. Думала о том, что таинство - это не человек, который его совершает. Что руки врача - это не лекарство. А потом спохватывалась - значит, поверила, что владыка мужеложник? И прямо зубы стискивала от досады на себя. Сначала она хотела вообще не причащаться. Потому что в душе была буря и зашквар. Решила и крестницу не причащать. И тут же подумала - а что если это бес от благодати отводит? И как она ребёнку объяснит их побег от таинства, ради которого рано встали и пол-Москвы проехали? Владыка вынес чашу, начал причащать. И тут - о, счастье, вышло ещё два священника и Марина так круто свернула к одному из них из очереди причастников, которые выстроились к владыке, что люди, стоявшие вокруг неё довольно плотно, чуть не попадали.
Есть такое христианское поверье, что просьбу, обращённую к Богу сразу после причастия, Он обязательно исполняет. Вспомнила об этом Марина уже у чаши, и, отходя к столику с запивкой и просфорами, взмолилась: «Господи, дай мне узнать правду!». Хотелось Марине, чтоб как в финале пьесы Мольера, вошёл бы некто с золотой трубой и возгласил бы бесспорную святость владыки. Чтоб Марина уже не терзалась, а только бы радовалась. Хорошо бы, то есть прямо идеально было бы, если бы клеветников казнили бы на лобном месте гражданской казнью Чернышевского. Что впредь не смели. Чтоб не мешали людям верить.
А тем временем перемен в стране не становилось меньше. Хотя вот казалось бы, ну куда ещё? Но нет, пожалте вам - Ксюша Собчак рассказывает всему миру о дорогих часах патриарха. Вот и тетки в шапках как у грабителей пляшут в Храме Христа Спасителя. Вот и подросшие дети не хотят идти в храм в воскресение. Марина очень тоскует. Ей как-то не пришло в голову, что ее подростки не хотят не только в храм. Они не хотят вообще никуда. У них свой мир, покоящийся на отрицании прежней допубертатной жизни в целом. Они теперь хотят куда угодно, только не туда, куда надо. Марина мечется между желанием загнать их родительским рыком в храм и здравыми высказываниями отца Димитрия Смирнова о молитвенниках, приведённых в храм под дулом пистолета. Корит себя Марина. Шепчет, по грехам моим приемлю, но тут же думает, что так быть не может, не было содеяно ею никаких таких грехов. Наоборот.
И тут она себя одергивала, чтоб не возгордится.
И вот жизнь свела ее с соседкой по старой квартире. Как соседи они общались мало. Зато сдружились в храме. Вместе ходили на службу и возвращались потом темными переулками, держась под ручки и мирно беседуя. Вместе съездили в пару поломнических поездок. Марина приехала проведать родителей и встретила Катю. Катя почти не переменилась: глаза ясные, платочек, вслепую наискосок повязанный, никакой косметики. Даже, кажется, пальто тоже самое, с тех времён. Когда Марина спросила, как катины дела, Катя спокойно, не меняясь в лице ответила:
- У меня рак.
Марина знала, что когда дети падают, вскрикивать нельзя. Ведь они плачут иногда не от боли, а от того, что заражаются родительским страхом. Знала, что в таких случаях желательно человека подбадривать своим спокойствием. Но на падающих детей против воли всегда ахала. Не удержалась и тут: вскрикнула - всхлипнула, рот рукой прикрыла, лицо жалостливое сделала:
- Катя, как же так?
А Катя, сияя глазами, сказала:
- Да нормально. Сейчас занимаюсь этим. Тебя чудом встретила - я ведь сегодня просто зашла к себе из больнички, посмотреть, что и как, за квартиру заплатить, помыться в родной ванне.
Дети мои выросли, муж ушёл, я одна. Господь посылает мне болезнь, чтоб я хорошо подготовилась к смерти. А может и поживу ещё. Мне, честно говоря, жить очень нравится. Может - это испытание. Надо претерпеть от врачей, все искушения пройти, чтоб против всех пунктов галочки стояли.
Марина, забыв о своих стариках, пошла с Катей к ней домой. Там они себе чай соорудили. Марина поражалась катиной стойкостью. Вот ведь, учит Господь ее, Марину, таким примером, как на самом деле жить и верить надо.
Разговор свернул на общих знакомых по храму, братьев и сестёр во Христе. Рассказала Марина Кате о своих мучениях перед чашей в праздник Людмилы Чешской. И вдруг моление Маринино о правде начало исполняться.
Катя выслушала подругины сетования на грязную прессу внимательно, склонив голову чуть набок. Потом вздохнула.
- Марин, знаешь, то что он - гомик, это не самое страшное. Он и его келейник, отец Силуан - педофилы.
- Катя, Катя, не надо! - Марина, чуть не плача, замахала на подругу руками. - Зачем повторять враньё это бесовское.
- К сожалению, это не враньё. Мне Анна Павловна рассказывала. Ты помнишь ее? дама такая нарядная, юрист на пенсии, работала в их отделе с документами. Это она их на чистую воду вывела.
- Она могла ошибаться!!
Катя вышла с кухни и вернулась с серой картонной папкой на матерчатых завязочках, каких теперь уж не делают. - Вот, смотри, здесь протоколы допросов и показания детей из приюта, который эти уроды опекали.
- Их посадили?
- Нет, оба сбежали, как начались проверки.
- Ты врешь! - Марина сама не понимала, что говорит.
- Мариша, ты что, я одной ногой там уже, мне скоро перед Богом отвечать. Какой смысл врать вообще, а особенно сейчас?
Марина вдруг встала и суетливо засобиралась домой. Катя на неё не смотрела. Взгляд ее был устремлён на календарик с портретом Алексея Мечева. Катя молилась за подругу.
- Ну я пойду - сказала Марина. - Ты держись. Если что-то нужно - звони. Хочешь - приеду тебя проведать?
Катя обняла подругу немного крепче, чем просто из благодарности. Казалось, она хочет передать Марине часть своей твердости. Они прошли в коридор.
- Марин, у меня тут цветы. Я могу тебе дубликат ключей дать, чтоб ты когда к своим приезжаешь, заходила поливать?
Марина молча взяла ключи из рук подруги. Кивнула. Умирающим не отказывают. И ушла к своим.
Страшную историю Марина оттолкнула от себя, как отталкивают пьянного приставалу в общественном транспорте. Несильно, но очень твёрдо. Через неделю она поехала к своим. Пообщались душевно, распрощались. Уже нажав кнопку лифта и слушая лязг старинной кабины, медленно поползшей снизу на их этаж, Марина нащупала в кармане ключи от Катиной квартиры. Лифт, стеная и охая, добрался до Марининого этажа, кашлянул, лязгнул, остановился. Марина открыла решетчатую дверь, вошла в кабину, вздохнула, как вздыхают перед прыжком в крещенскую прорубь, и нажала кнопку Катиного этажа.
И вот она стоит уже на кухне, где пили чай с подругой. На столе лежит папка с ксерокопиями страшных страниц. Марина села на табурет, даже куртку не сняла и стала читать. Читала и как в бездну падала. Горели воздвигнутые Катей ширмы доверия и потемкинские деревни в духе православных книжек для самых маленьких. Она читала, и ей казалось, что кто-то стреляет ей прямо в сердце из ружья, заряженного романами Достоевского. Сплошным человеческим страданием, необъяснимой болью невинных жертвы и мрачным смехом великого инквизитора.
Сухие слова протоколов мгновенно обрастали ее воспоминаниями, которые она гнала прочь столько лет. Она вспомнила, как дети из того самого приюта сидели на корточках возле здания приюта и передавали друг другу сигарету, смоля ее по очереди в какой-то взрослый затяг. Две старенькие монахини уговаривают из уехать. На готове рядом стоял микроавтобус Соболь Баргузин.
- Куда вы их? Спрашивает монахинь та самая дама-юрист.
- К нам, в Соколово пока, а там посмотрим.
Помнила она отчетливо и главного фигуранта, епископского келейника. Это исчадие ада в ангельском обличии. Содрогнувшись, Марина вспомнила, как он благословлял ее дочку погаными своими руками. Он рисовал пальцем на детском лобике крестик. А вдруг и дочка могла от него пострадать? Да только за то, что смотрел он на ее кровиночку, Марине хотелось своими руками вырвать ему его проклятые глаза. Это не благословение было. Это была печать антихриста на лоб, думала Марина.
Чудовище звали Силуан. Он появился в храме, когда тяжелые работы по восстановлению сей поруганной святыни подходили к концу, и два прекрасных иконописца, специалиста по фрескам, заканчивали роспись второго этажа. На Пасху роспись пошла волдырями. Штукатурка не просохла, говорили все. «Как мы могли быть так слепы? - думала Марина - Почему не распознали знамения? Почему не поняли, что бескорыстные труды наши не приняты Богом из за этого маленького дьявола?»
Не успевала Марина найти ответ на свой вопрос, а уж новое воспоминание вывалилось на свет Божий.
Как-то поздно вечером Марина с мужем пошли гулять с коляской. Дочка засыпала плохо, и они приноровились вместо утомительной возни в детской просто возить ее в колясочке вечером, пока она не уснёт. Путь их лежал именно через тот глухой переулок, в который выходили окна приюта. Было что-то около часов десяти, май месяц, сумерки только начали сгущаться. В переулке пусто, тишина, лишь шум машин в отдалении. Проходя под океанами приюта, услышали они какие-то всхлипы. Услышали чуткими родительскими ушами людей, привыкших бежать и спасать свою плачущую малышку. Они стояли, вслушиваясь. Так плачет кто-то, кого бьют, почему-то подумала Марина. Ну ничего, там разберутся, решили они. Это такое приятное чувство - заревел ребёночек, ты вскочил бежать, а это не твой. Выдыхай.
Теперь Марину как кипятком окатило: а вдруг плачущего не били, а насиловали? Надо было вмешаться!
И тут же нахлынуло новое воспоминание.
Наружность антихриста, сквернившего имя Силуан, была особенная. Виктор Гюго и Лорд Байрона пришли бы в восторг. Чудовище был худ и тщедушен, ходил, сильно хромая. За узкими его плечами рос большой, скошеный влево горб. Но лицо его было удивительно тонкое, черты византийские, иконописные: большие, миндалевидной формы глаза, такие темные, что зрачок словно сливался с радужкой. Тонкий прямой нос с аккуратными ноздрями, собольи, словно нарисованные, брови. Высокий ясный лоб без единой морщинки. Борода не росла. Цвет лица свежий, иногда на высоких скулах его играл девичий румянец. Если бы не статус его и не подрясник, лицо бы его вполне бы могло сойти и за девичье. Густые блестящие чуть вьющиеся волосы он собирал в хвост. А какой удивительный был у него голос! Контратенор, чистый, как хрусталь. Мало кто мог сдержаться и не заплакать, когда отец Силуан пел акафисты.
Некоторе облегчение Марина испытала, когда прочла, что насилию подвергались только дети из приюта. Детей прихожан змеёныш не трогал. И тут же устыдилась Марина своей шкурной радости. Тварь выбирала тех, за кого мать глаза не вырвет. Самых беззащитных. А потом подумала вдруг о том, что день за днём, слушала этот голос, смотрела в этот лик, умилялась проповедям и тому, как чертит он пальцем крестик на дочкином лбу. С, мать его, умилением смотрела. И думала, что живет в раю. Какая идиотка!
Марина стремительно встала, куртку на пол бросила и пошла хлопать дверцами шкафчиков. Неужели у Кати совсем спиртного дома нет? Ага, вот! Хвала создателю!! Коньяк!! Открыла бутылку и выхлебала, морщась, пахнущий клопами напиток из какой-то щербатой чайной чашки.
Ответила на смски. Написала, что побудет в Катиной квартире. И началась самая страшная ночь в Марининой жизни. С обнаружившейся правдой переживала она свою жизнь день за днём как бы заново. Пересматривала, как кино, все их визиты на воскресные и праздничные литургии, на праздники воскресной школы, паломнические поездки. Только теперь безмятежная праведная их жизнь,полная радости о Господе и братской любви, превращалась в фильм ужасов, в череду фальшивых видений, которые насылал на них антихрист - Фредди Крюгер, чтобы подловить и погубить.
Натруженная бесчисленными исповедями совесть Марины билась в агонии, Марина чувствовала себя соучастницей преступлений, о которых читала. Словно лично с ее, Марининого молчаливого согласия все это творилось. А все потому, что ей не хотелось разрушать собственный идеальный мир.
На полочке с лекарствами стояла у Кати баночка нош-пы. Марина знала, что если съесть ее всю, запивая, для верности коньяком, можно помереть довольно безболезненно. Несколько раз порывалась позвонить знакомому батюшке, но всякий раз осекалась - поздно, неудобно. И, наконец, новая, страшная, глумливая мысль проносилась в хмельной снепривычки голове: а сам-то он свят ли?
Проснулась она от того, что шея ее затекла. Уснула, лёжа головой на страшной папке, залитой слезами и коньяком.
Голова ее болела, руки затекли. Марина механически перекрестилась при пробуждении, как бы удивляясь, что до сих пор жива.
Ушла из Катиной квартиры, так цветы и не полив.
Добралась до мощей, до местечка, которыми богата Москва, где всегда было Марине хорошо. Рухнула на гроб батюшки Алексея Мечева и зарыдала в голос, сил сдерживаться уже не было. Он гладил ее по голове незримой рукой и плакал вместе с ней.
Потом Марина сидела в Макдоналдсе, пила кофе и ела куриные крылышки постом. Ибо пофиг. Потому что стала Марина, переварившая вымоленную зачем-то у Господа страшную правду, госпожой субботы. Есть и пить ей стало можно все без особого разбору. Потому что Господь не в еде, в правде. Нет Божьего благословения на враньё и на зло. Просто в следствии грехопадения люди стали не только смертны, но и слепы. Не видеть зло даёт Господь душам чистым, детским. А видеть и пресекать его - душам зрелым, стойким и мудрым. Анне Павловне, например.
Вот так, по собственной ее просьбе, на пятидесятом году жизни кончилось Маринино духовное детство.
Марина ходила к Кате в больницу, и больше не вскрикивала и не заполошничала. На страстной Катю выписали домой без одной груди. Марина встретила подругу и довезла до дому на такси. В чистый четверг Марина навестила Катю с детьми, они прибирались, красили яички, пекли кулич. В страстную субботу первый раз после ночного кошмара Марина вместе с Катей пришла освещать куличи в тот самый храм, в котором сам антихрист пел сладким голосом, сверкал прекрасными очами. Но им было уже не страшно. Да и фрески на стенах обновили, и легли они гладко.
Там же, с Катей и с детьми встретила Марина Пасху. И там кричала «Христос воскресе!» - как на помощь звала, утопая, и пела пасхальные тропари и стихиры. Потому что когда знаешь правду, от Христа отказаться невозможно, и продолжать жить можно только если веришь, что Он воистину воскрес.