Из моей беседы с Ириной АНТОНОВОЙ (видео – внизу):
Ирина Александровна, вы ведь общаетесь с людьми, которых принято называть олигархами, с очень богатыми и влиятельными людьми…
– Ну как я с ними общаюсь, вполне умеренно, я знаю кое кого, да, я кое кого знаю.
…Среди них есть люди, которые понимают искусство, которые не просто коллекционируют и вкладывают в него?
– Безусловно есть.
Откуда у них эти знания, благоприобретенные или человек рождается с этими рецепторами?
– Эти рецепторы есть у всех, их можно развивать. Кто-то лучше слышит, кто-то лучше видит, кто-то лучше чувствует слово поэтическое, кто-то хорошо слышит музыку, это природные данные; вот есть люди, у которых природный слух абсолютно и тут уже ничего не поделаешь.
Ну, как правило эти люди все-таки образованные, они читают, они ходят, они смотрят, а потом им это нравится, то есть у них есть что-то, в их природе, что позволяет им воспринимать эти формы...
Ну вы знаете, допустим, что большевики были очень образованные, вся эта большевистская элита, тем не менее они сочли возможным и нужным уничтожать целые пласты отечественной культуры.
– Например?
Например все, что связано было с церковной эстетикой, с православием. Исходя из каких-то идеологических соображений. Тот же Храм Христа Спасителя на минуточку был просто взорван.
– То же самое что было во время Великой французской революции, когда храмы уничтожались – это была борьба даже не с религией, а с институтом церкви, с властью религиозной, вот с чем это было связано.
Я повторяю, я не церковный человек, но то, что восстановили Храм Христа Спасителя, это символ того, что нельзя разрушать этого рода здания.
Мы ведь с вами понимаем, что варвары, если мы берем происхождение этого термина, что-то разрушали, потому что они попросту не понимали ценности разрушаемого, не потому что они испытывали неприязнь к этому...
– Во имя своих убеждений, наверное бы тоже разрушили, я так думаю, ну также, как разрушили «Музей нового западного искусства» (ГМНЗИ был основан в Москве в 1923 году, основу музея составили знаменитые коллекции картин купцов Сергея Щукина и Ивана Морозова – Е.Д.), вот в 1948-м году когда вышло постановление, подписанное Иосифом Виссарионовичом Сталиным, – закрыть музей, распределить его коллекции…
«Ликвидировать» там был глагол, по-моему…
– Да, ликвидировать музей, как принесший вред, нанесший удары по правильному пониманию искусства, в рамках кампании против «космополитизма» и «низкопоклонства перед Западом» уничтожить главный «рассадник формалистических взглядов». Вот этот террор по отношению к тому, что не нравится и то, что считалось неправильным, вот это - это совсем другое.
И в прошлом году моя собеседница вернулась к этой теме, беседуя с коллегой из СОБЕСЕДНИКА:
Это знали четыре человека. Орбели из Эрмитажа, его супруга и специалист во французском искусстве Изергина, наш директор Меркуров и профессор Виппер, его зам по науке. Я знаю, что были дискуссии, каждый что-то свое отстаивал. За отдельные вещи шла жестокая борьба, и Эрмитаж получил больше, чем Музей им. Пушкина. Но ни Орбели, ни Меркуров, несмотря на то, что оба были с Кавказа и были в хороших отношениях с Иосифом Виссарионовичем, не подняли голос в защиту уничтожаемого музея, не сказали ему, что не надо делить.
Я многократно утверждала и буду утверждать: совершенно очевидно, что тот музей уже тогда был важным и перспективным. И сейчас, будучи воссоздан, он мог бы встать в один ряд с величайшими музеями современного искусства в мире и стать украшением столицы России.
Кстати. В том постановлении Сталина есть просто чудовищная фраза. Там не написано «закрыть музей», там написано «ликвидировать». А это огромная разница. Представьте, что получает это распоряжение какая-нибудь башка малообразованная, читает «ликвидировать» и понимает: ага, значит – уничтожить! И еще важная деталь: на подлиннике постановления Сталин не поставил свою подпись – об этом я узнала совсем недавно. Там только подпись его секретаря. Может, Сталину хватило культуры? Он же знал литературу, театр и так далее. Нам может не нравиться его политика, но каким-то запасом культуры он все-таки обладал. Он работал с Лениным – культурнейшим человеком, с Луначарским. И наверное, слышал, что живопись импрессионистов из того собрания – это значительное явление. И если он не поставил свою подпись – это о чем-то говорит. И еще один момент. И мы, и Эрмитаж спустя время понемножку стали возвращать те картины в экспозицию. По две-три вещи. Начали, конечно, не с Пикассо и Матисса, а с «невинных» Ренуара и Клода Моне: мол, не развалится же советская власть от двух Ренуаров.
Само по себе дело двигаться, конечно, не может. Но я дважды по этому поводу говорила с Владимиром Владимировичем. Была у него в Кремле на индивидуальном приеме в 2017-м и в 2018 году. Поскольку я тут немножко опытный человек, я, конечно, пришла к нему не только с этими вопросами, но и с другими. Был вопрос, связанный со строительством нового здания – кстати, для современного искусства. Непростой вопрос был. Но президент здорово помог. Дал указания, и к нам уже приезжали архитекторы с проектами. Что касается того музея, тут президент был, конечно, сдержан. В общем, он как бы взял время на размышление об этом. Так что это все далеко не так просто – что-то где-то брякнуть.