Социум способен пережевать, переварить и встроить в себя практически что угодно. Ассимилировать любой протест, поглотить любой бунт. Особенно, когда мы говорим не о физических погромах и поджогах, а о попытке сотворить то же самое в символическом поле. Я до сих пор верю, что можно создать некий текст, который бы переломал кости эпохе, и не теряю надежды обнаружить его контуры. Мне удалось найти по крайней мере несколько тем, которые наше общество отторгает.
Модернизм, сюрреализм, хармсово обэриутство было когда-то вызовом, а теперь стало классикой. Джойс был скандальным писателем. Климт, по мнению современников, был порнографом. Да сейчас любой слэшевый фанфик затмит несчастных авторов начала двадцатого столетия по части насилия и секса. Никакого шока, трепета и негодования это не вызывает. Господин Фон Триер долгие годы пребывает в предсуицидальном состоянии натянутой струны, чтобы время от времени кидать в публику фильмы, наподобие «Антихриста». Без толку: пожевали, поранили десны, проглотили, заработали изжогу. Но не более. Довольно уже того факта, что его творчество — в мейнстриме.
И «Зеленый слоник», куда ж без него, тоже икона трэша. Растасканный на мемы. Может, никто его толком не смотрел, на самом деле. Просто сделали нарезку самых запоминающихся кадров с Пахомом и пустили в сеть как самобытное явление. Сорокин и многие авторы девяностых тоже пытались пронять аудиторию смесью крови, дерьма, спермы и святой воды. Но сейчас это у всех, включая самих авторов, провоцирует тупую апатию. Никто уже не возмущается, не захлебывается в гневном крике.
Без особых проблем были усвоены труды диссидентов. Бродского и Солженицына даже в школе проходят. И нет лучшего ярлыка «безопасно для Системы и детей», чем включение произведения в школьную программу.
Поле запретного, по сути, свелось к рамкам нашей любимой 282-ой статьи. За успехи на поприще экстремизма и разжигания, если кто не помнит. Не шатать скрепы, не устраивать инцестно-педофилический разврат, не уходить в совсем уж неприкрытый оппозиционный раж — это даже не табу, а столбы вдоль дороги, разбиться об который можно только по пьяни, по дури или сослепу. Это не поиск актуальных проблем, а грубая провокация.
Нет, я уверена, что все дело обстоит тоньше и залегает глубже. Нужно найти нарывы и гнойники общества, которое оно прячет от любопытных глаз. Скрывает от анализа и разоблачения в доступной художественной форме. Вырисовывается довольно занимательная ситуация. Мы суть дети своего времени. Его добродетели и его пороки тавром выжжены на коре нашего мозга. И здесь нет ни одного человека, избежавшего знакомства с этими демонами. Кто-то убегал, кто-то боролся, кто-то прятался под одеялом, кто-то откупился.
Если откроется портал, выйдет оттуда человек (а вдруг даже коммунист) из прекрасного далека и спросит, в чем наша беда, то ответ: «В Путине» прозвучит несколько инфантильно. Нет, Путин, чинуши, прессинг и неравенство — это свойство эпохи, штрихи к натюрморту. Это цветы зла, я же хочу найти корень зла.
Картина начала проясняться, когда я обратила внимание на то, что два прекрасных автора, Веничка Ерофеев и Борис Рыжий, как будто выпадают из поля отечественной культуры. Скажем так, их известность очень мала, непропорционально их таланту. Они не попали в школьную программу. Они не стали модными в целом или в определенной тусовке, как, например, Мамлеев стал модным автором традиционалистов. В лучшем случае у Ерофеева взяли мем с рецептами коктейлей, но куда ему до «Зеленого слоника»? Ту же "Вальпургиеву ночь" уже никто не читал. Рыжего все же начинают потихоньку цитировать и пожевывать, и это связано не только с попытками сибиряков распиарить талантливого земляка. Возвращается то время, та атмосфера, когда творил Рыжий: девяностые, бандиты, люмпены, заброшки и панельки, декаданс на руинах Совка. Посмотрим, сколько продлится эта андеграундная мода.
Каждый раз, когда новая власть, новая эпоха пытается дистанцироваться от предыдущей, ей нужно опереться на критиков того времени. Советская власть легко подхватила «обличителей царистского режима и крепостничества»: Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Толстого, Пушкина, Гоголя. Именно тогда из них на скорую руку слепили монолитный пантеон литературных богов. После развала Союза таким критиком назначили Солженицына, плюс поэтов-диссидентов. Опять же вопрос, почему сравнительно беззубые произведения Солженицына вытеснили Шаламова, который явно посильнее раскрыл лагерную тему, да и в гуманизм уходил куда дальше? А когда власти после Болотки и Майдана решили, что в Союзе как раз было хорошо, начали активно поворачивать взад, то культура и вовсе оказалась в полной растерянности, не понимая кого и в какой канон мы сейчас включаем. Ладно, Пушкин - наше все.
Я уже довольно далека от школьной программы, но, по моим ощущениям, в новейшей литературе упор делается на Астафьева, Вампилова, Солженицына. Из совсем новых иногда мелькают Улицкая, Петрушевская, Пелевин, Толстая. Пару раз Ахмадулину и Берггольц видела. Но, сколько ни листала, не встречала Ерофеева и Рыжего даже в списках для внеклассного чтения. Помню, однажды произошел скандал: включили стихи Рыжего в программу какой-то олимпиады, а потом комиссия развопилась, типа стихи не годятся, так как «автор трагически закончил жизнь». Суициднулся, по-нашему говоря. Вроде бы кое-где с большим скрипом втаскивают Владимова ("Верный Руслан"), если это так, то знак хороший.
Меня такая избирательность насторожила, я ощутила, что нашла ту самую мертвую, табуированную зону в нашем искусстве. Та критика, которую Ерофеев бросил в лицо Союзу, неожиданно оказалась абсолютно применима и к путинской России. «Москва-Петушки» и лирика Рыжего говорят об одном и том же: о том, что наше общество убивает Человека в человеке. Целенаправленно и систематически. Кто может с этим смириться, медленно оседает, словно накипь на стенках чайника. Кто может вписаться в Систему идет в Кремль по стопам юных МГЕРовцев. Единственный выбор для того, кто не хочет принять правила — быстрая смерть или постепенная, через алкоголь, наркотики или иное авитальное поведение. А то и вовсе оборвать жизнь самоубийством, что стало страшным табу для СМИ.
На излете дней своих я, кажется, наконец-то поняла природу нашего социал-дарвинизма. Я чувствовала, что есть нечто гнилое в том, как наши сограждане ругают наркоманов, ВИЧей, алкоголиков. Даже жертвы насильников у нас сами во всем виноваты: не надо было надевать короткую юбку, не надо было бухать в квартире с малознакомыми парнями. Ну а всякие деклассированные элементы, оказавшиеся на дне общества, и так не заслуживают жить. Я считаю, что все эти разговоры — страх оказаться на их месте.
Дети мои, у вас бывали запои? Доводилось ли вам пить разведенный спирт, бояру, или портвешок за пятьдесят рублей, купленный в каком-то подозрительном ларьке? По крайней мере, вы, как минимум, знаете таких людей и способны представить себя на их месте. Я спрашиваю, потому что от этого зависит уровень дискуссии и понимания проблемы. Кирилл Мартынов, Дмитрий Быков, Екатерина Шульман очень деловито и обстоятельно обсуждают состояние гражданского общества, но между нами и ними есть один непреодолимый барьер — они не пьют бояру. Или, еще страшнее, они не ездят в метро.
Если кто еще помнит, в 2016 году в Иркутске человек 70 умерли, отравившись паленой спиртосодержащей жидкостью "Боярышник". Спирт там был, но метиловый. И одновременно с этими событиями вышла уморительная заметка, про то, как один журналистик из "Московского комсомольца" решился съездить в метро с простым народом. И это МК, позиционирующий себя как самую народную и популистскую газету на свете.
Цитирую: «Обозреватель «Московского комсомольца» (казалось бы, не самое престижное СМИ) Артур Гаcпарян «по страшной нужде» пересел с автомобиля на московское метро и поделился своими впечатлениями. Судя по статье, Гаспарян не спускался под землю со студенческих времен. Воспользоваться метро журналиста побудила возросшая до 200 рублей цена парковки. Журналиста удивило, что в столичной подземке не поменяли «ужасные двери-убийцы», которые «так и норовят заехать по физиономии, если зазеваешься». Новые поезда он назвал «уродливыми по дизайну», «несуразными» и «скрипучими», сделав сравнение в пользу «изящных» вагонов парижского метро. Навигацию Гаспарян нашел «чудовищной». «Ни единого стиля и шаблона в убого натыканных кое-как и очень многословных указателях с корявыми, словно китайская грамота, буковками, ни продуманной системы их оформления и размещения», – возмущается автор статьи. Отдельной критике подверглись напольные, настенные и световые указатели у входов на станции». — а мы так каждый день, и ничего, крепчаем.
Ведущие либеральные журналисты и блогеры представляют интересы какого-то своего, довольно узкого класса. Эти светлые люди, которые, вроде, тоже выступают за свободу, ведут лекции и семинары, мелькают в телеэфире, ходят на конференции, их тиражируют СМИ. Однако они живут в другой России. После свободолюбивых бесед в фейсбучике с представителями своей же касты у них возникает впечатление, что все не так плохо, не столь критично.
Они не понимают, что большинство россиян живут в жопе, причем эта жопа имеет свойства черной дыры — втягивает в себя все, до чего может дотянуться, и при этом никакая информация не может вырваться за пределы горизонта событий. Только жертвы, упавшие туда, раздавленные безжалостной гравитацией, знают, каково это. С точки зрения стороннего наблюдателя, в чреве черной дыры все спокойно и статично.
Всего несколько людей понимали русский характер и русскую действительность. Ерофеев, Распутин, Шаламов, Покровский. Разве они осуждали пьяненьких?
Вот стих Варлама Шаламова:
«Я пил за счастье капитанов,
Я пил за выигравших бой.
Я пил за верность и обманы,
Я тост приветствовал любой.
Но для себя, еще не пьяный,
Я молча выпил за любовь.
Я молча пил за ожиданье
Людей, затерянных в лесах,
За безнадежные рыданья,
За веру только в чудеса!
За всемогущество страданья,
За снег, осевший в волосах.
Я молча пил за почтальонов,
Сопротивлявшихся пурге,
Огнем мороза опаленных,
Тонувших в ледяной шуге,
Таща для верных и влюбленных
Надежды в кожаном мешке.
Как стая птиц взлетят конверты,
Вытряхиваемые из мешка,
Перебираемые ветром,
Кричащие издалека,
Что мы не сироты на свете,
Что в мире есть еще тоска.
Нечеловеческие дозы
Таинственных сердечных средств
Полны поэзии и прозы,
А тем, кто может угореть,
Спасительны, как чистый воздух,
Рассеивающий бред.
Они не фраза и не поза,
Они наука мудрецам,
И их взволнованные слезы –
Вода живая мертвецам.
И пусть все это только грезы,
Мы верим грезам до конца».
Моей настольной книгой были «Москва-Петушки» Венички Ерофеева. Это почти святой человек, который по своей силе всепрощения, не осуждения и сочувствия переплюнул всех святых отцов вместе взятых. Он пишет, что пьющим и совестливым людям присуща особая деликатность. И я с ним абсолютно согласна. Знаете, каково просыпаться после вчерашнего (или позавчерашнего? Кто знает…) и ощущать мучительную, ноющую нравственную боль. Похмельным утром осознаешь все свои недостатки и слабости, всю грязь в себе, всю тщету существования. И снова пить, чтобы как-то восстановить должный уровень испорченности.
Если многократно повторять этот ритуал, то совесть и нравственность умирают. Человек превращается в зависимое животное, в чьем сознании расползается, вытесняя все остальное, пульсирующая жажда. Это переход в разряд опустившихся, безнадежных. Я воспринимаю этот процесс, как очень-очень затянувшееся самоубийство. Можно быстренько вскрыть вены в ванной. А можно начать пить водку и растянуть процесс умирания на долгие годы. Перманентный суицид сродни перманентной революции. И вот клубы крови расползаются по воде, не покрывающей беззащитные коленки, человек еще не умер, но его сознание затуманено. Примерно на той же стадии находятся алкоголики, скатившиеся до ежедневного потребления бояры и паленой водки.
Но вернемся к социал-дарвинизму. У обывателя логика проста: «Сам виноват». Как будто это освобождает от необходимости помогать или сопереживать. Но приглядитесь, это еще и оберег, защитная реакция. У нас ни к кому сочувствия нет. А распекать жертву — значит, обладать сакральной жизненной стратегией, которая от этого уберегла бы.
Вон, говорят парни, что девка сама виновата, что ее по пьяни трахнули. В переводе это значит: «Со мной этого никогда не случится». Ну, положим, маловероятно, что тех парней будут насиловать, чисто с гендерной точки зрения. Но они также заявляют: «Этого никогда не случится с моей женой. Или дочерью».
Или говорят: «Ну и правильно, что алконавты передохли, биомусор, который не имеет цели в жизни». Переводим: «Со мной этого не произойдет. Я не пью, я знаю меру, у меня есть смысл жизни и сила воли».
Кто виноват в трагедии? А кто не виноват, давайте так сформулируем вопрос?
Знаете, что было бы интересно? Собрать биографию умерших в Иркутске и сделать цикл телепередач на манер «ЖЗЛ». По часу на каждого алкаша. Школа, мечты, первая любовь, последние амбиции, работа, семья, беспросветность, нищета, унижение, боль. Где-то люди сами сошли с рельс, где-то их подтолкнуло наше прекрасное государство. Я бы даже телек ради такого включила впервые за десять лет. Но этого не будет. Аналитики и журналисты будут обсуждать наипустейшую конференцию Путина. Им на нас плевать.
Мы боимся оказаться на месте тех жертв, а потому отгораживаемся от них мантрами и цинизмом. Нам нужны свои СМИ, свои летописцы, свои каналы распространения. Нам нужны собственные представители, которые не бросают пить боярышник из-за того, что их позвали в кремлевский пул. Они должны оставаться самими собой, иначе резко теряется связь с теми, кого они должны бы представлять.
Я не хочу, чтобы от лица народа говорил какой-нибудь один пучеглазый хрен. Чтобы был самый главный профсоюзник, чтобы был «официальный представитель народа по ховринскому одномандатному округу». Одного человека так просто сломать или купить. И он все забудет (а в резко улучшившихся условиях память отшибает значительно быстрее), станет холуем или полезным идиотом.
Автор, к какой бы эпохе ни обращался, всегда решает задачи, важные здесь и сейчас. Можно написать роман о варягах, а можно космосагу, но через метафору она должна дать альтернативу тому тупику, в который забрела современность.
Лично я в дальнейшем планирую разрабатывать следующие глобальные темы. И вас призываю, как минимум, над ними поразмыслить. Остальные неурядицы выводятся следом. Это специфические язвы именно российского общества, именно hic et nunc. Ответ на все — за одной из них.
1) Невозможность жить в этом обществе, не скурвившись. Авитальная активность. Сопротивление через приближение к смерти (в том числе к гражданской). Апатия. Отсутствие социальных и творческих перспектив.
2) Невозможность диалога. Атомизация, расщепление, недоверие, отсутствие эмпатии и со-чувствия. Разваливаются любые коллективные начинания и горизонтальные связи. Разрыв коммуникации. Слова будут произнесены неправильно, но их и без того никто не услышит.
3) Невозможность (рас)познать правду. Цельная картина недоступна никому из нас. Правду не находят, а выбирают. Любые конструкты состоят частью из лжи, частью из наивных стереотипов. Информационный шум застит глаза. Деисторизация.
4) Невозможность остановиться. Постоянная гонка, преследование скоротечных целей или великих идей. Нелепое мессианство на уровне массового сознания. Фанатизм и неуживчивость, нет смирения, нет снисхождения, нет состояния покоя. Разум всегда в гиперсне, всегда рождает химер, как бездонное лоно. Достичь финиша невозможно, но сделать привал не позволено.
5) Невозможность автономии. Человек умирает в отрыве от социума, человек отравляется, примкнув к нему. Мы не самодостаточны, самооценка скачет, чужое мнение легко сбивает с толку. Мы не создаем внутренние миры, способные уцелеть под нажимом мира внешнего. Хрупкость, суггестивность, созависимость.
Сказать, почему я пила тот портвейн по пятьдесят, от которого мне потом было плохо-плохо? А я обчиталась Ерофеева и решила проверить, каково быть социальным днищем. Хотела на своей шкуре хотя бы в порядке эксперимента ощутить участь миллионов соотечественников в прошлом, настоящем и будущем.
Участь эта отвратительна и невыносима.