Вторым главным музеем Санкт-Петербурга считается Русский музей. Он ничуть не меньше Эрмитажа, хотя бы потому, что включает не одно здание (Михайловский замок - это, оказывается, тоже Русский музей), а также Летний сад, домики Петра и ещё много всякого разного.
При этом у меня этот музей ассоциируется прежде всего с корпусом Бенуа на Инженерной. Это самый центр: набережная канала Грибоедова, Храм Спаса-на-Крови и массивный параллелепипед классических пропорций с классическими же колоннами и портиками.
Русский музей не столь помпезен, прежде всего за счёт своей классической простоты и тихого белого цвета. Это, кстати, даёт большой контраст по сравнению с Эрмитажем в плане искусства. Дворец Эрмитажа - само по себе искусство, так сказать, искусство в себе, изящный ларец, набитый сокровищами. Он отвлекает внимание, забивает глаза роскошью и засыпает мишурой барокко. А классические белые простые стены корпуса Бенуа наоборот - скрывают себя и фокусируют внимание на картинах.
Другое отличие - это количество. Если Эрмитаж - это сокровищница Али Бабы, где слева насыпано золото, справа - фламандцы, по центру - античный мир, а сверху парят ангелы с царями, то Русский музей подаёт искусство маленькими порциями, выбрав один развёртывающийся историческим свитком период в 100 лет.
Да и внутренняя атмосфера разительно отличается. Если Эрмитаж - это просто армия смотрителей с тайными агентами и строгими правилами: ты сюда не ходи и туда не ходи, а то искусство башка попадёт - совсем умный будешь, то в Русском музее классические бабушки, болтающие друг с другом, потрескавшиеся стены, залепленные бумажками (стеночка, не болей!) и вообще как-то всё намного попроще. Кроме самого искусства, конечно.
Да, вы уже поняли, что в этом музее мне понравилось больше. И само искусство тоже.
Пожалуй, впервые стало понятно, почему Малевич стал рисовать именно так, сбегая от надоевших классических пропорций и сюжетов. Почему Кандинский, Кончаловский, Машков, Филонов, и другие писали линии, уходили в примитивизм, играли с цветами, формами, узорами, текстурами, различными материалами. Было видно, как они искали (и находили) свой новый язык. Да, он порой непонятен, смутен, иногда даже жутковат, но он другой и он настоящий.
Этот атомный взрыв русского авангардизма в начале 20 века изменил весь мир искусства, а сейчас можно идти по коридорам Русского музея и смотреть, как это было...
Конец 19 и начало 20 - это, пожалуй, самое значимое время для русских художников, когда ещё не отмерло старое, когда рождалось новое, когда люди искали, пробовали, учились и снова пробовали. Импрессионизм, авангард, футуризм, супрематизм и ещё много всяких измов. Кто на что горазд.
За авангардизмом, разумеется, следует новое советское искусство. Это ещё не застывший соцреализм с прорисованными бликами на сталинских сапогах, это ещё поиск новых форм, а главное - нового человека. Художники пишут новый мир и нового человека в нём, переосмысливают формы, хотя теперь идеология постепенно начинает запускать свой яд в полотна художников. Но до окоченения ещё далеко: один Дейнека с его новыми человеками, этим воздухом в картинах, этим неуловимо переданным движениям чего стоит. Не говоря уже о Петрове-Водкине.
Насколько просто и вроде ясно он писал, настолько символичны его картины. И, оказывается, красный цвет - это вообще основной цвет этого художника.
Советское переосмысление прерывается войной, где можно выделить примерно 3 этапа: горе, победа и переосмысление войны.
Художники по-разному видят, изображают, думают. И если моряки-севастопольцы - это мифические персонажи, это герои, которые борются со вселенским злом, то прощание сына с матерью - это абсолютное горе, не имеющее конца и края.
И, конечно, по-разному осмысляется и послевоенное время: от радостных полотен с красными флагами и скупым застольем до очень простой, даже послевоенной обыденной и от того страшной картиной обычного солдата без одного глаза.
Дальше по логике должно следовать искусство оттепели и позднесоветского периода, но оно представлено мало и в основном, художниками контркультуры. Оно и понятно: к этому времени идеологический дракон окончательно определил, как и кому надо писать, а кому лучше идти в поколение дворников и сторожей.
Но контркультура - это отдельный пласт и требует совсем другой выставки, поэтому и представлено штрихами.
А концовка экспозиции, как ни удивительно, снова приводит нас в тот самый золотой век русских художников - конец 19-начало 20. Там выставлен Репин с его смешением стилей: вроде бы реализм, ан нет, тот тут, тот там, то цветом, то небрежным мазком проступает самый настоящий импрессионист. Там и Врубель с его инфернальными демонами с юношескими лицами, которого я затрудняюсь отнести к какому-то определенному стилю, кроме разве что модерна, а затем и пышный ярмарочный Кустодиев, после которого хочется хлопнуть рюкму водки и блином заесть.
Так кольцуется русское искусство в Русском музее. И начав с красного квадрата, отменяющего старое искусство и провозглашающего новое (только более яркое, в отличие от его чёрного собрата), оно заканчивается совершенно невообразимой примитивной счастливой осенью Ларионова. Ярким восклицательным знаком в конце повествования о русском искусстве.